Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 25

— Почему вы назвали господина Ростопчина Трикстером? — спросила я, едва вы устроились в экипаже.

— Услышали-таки, — он вздохнул будто бы с досадой.

Я закатила глаза. Хорошая попытка, Лев Васильевич, но я не шестнадцатилетняя выпускница Смольного. Вы хотели, чтобы я услышала, иначе не шептали бы мне на ухо.

— Потому что он плут, лгун и мот. А еще обманщик, и — уж простите меня, Ольга Павловна, не для женских ушей такое, но я скажу, — и подлый соблазнитель. Бестия, а не человек!

Разгорячившись, Оболенский саданул кулаком по сиденью рядом с собой. И вот это получилось у него очень искренне.

Я открыла рот, чтобы спросить еще, но, передумав, поспешно отвернулась к окошку. Пока достаточно этого.

Мы подъехали к дому, и полковник помог мне выйти из экипажа, а затем решительно направился к дверям, которые швейцар угодливо перед ним распахнул.

Ясно. Кажется, мое приглашение «на чай» ему больше не требовалось.

Вздохнув, я вошла в парадную. Быть может, удастся провести это время с пользой. Оболенский чуть остынет и сможет более связно рассказать о Ростопчине.

И только перед дверью в собственную квартиру я запоздало вспомнила, что не предупредила о Мише. Господи, да я сама успела позабыть, что ребенок теперь жил со мной!

— Лев Васильевич, — начала я, но было уже поздно.

Настасья как раз открыла двери, засуетилась перед полковником, мы все вошли в прихожую, и я решительно дотронулась до локтя Оболенского, желая повернуть его к себе и рассказать о Мише, когда он резко ступил вперед.

— Это что еще такое?! — гаркнул во всю мощь легких и занес огромную ладонь.

Послышался звук уроненных на паркет дров. Я буквально выпрыгнула из-за полковника, перегородившего собой всю прихожую.

Миша отшатнулся назад, к стене и вскинул отчаянный взгляд. На его бледном-бледном лице выделялись лишь лихорадочно горящие глаза. Он разомкнул сухие губы, покрытые корочкой, силясь что-то сказать, но так ничего и не произнес.

— Полковник! — закричала я, припомнив преподавательское прошлое в другом мире.

Там я голосом могла утихомирить толпу студентов.

Получилось и сейчас.

Оболенский остановил замах и посмотрел на меня.

— К вам воришка забрался! — объяснил он свое видение ситуации. — А ты куда глядела, раззява! — это уже окрик в сторону Настасьи, которая стояла в стороне и хлопала глазами. — Хозяйское добро дозволяешь разбазаривать?! Нет в доме крепкой руки!

Это он, надо полагать, о своей ладони, которую чуть не впечатал в лицо ребенка?

Я прищурилась и резко втянула носом воздух, почувствовав, как затрепетали крылья.

— Лев Васильевич, познакомьтесь, это Михаил, мой воспитанник, — и гордо шагнула мимо остолбеневшего полковника, подошла к мальчику, который с прежним отчаянием вжимался в стену тощими лопатками, и положила ладонь ему на плечо.

— Ваш кто?! — набрав в легкие побольше воздуха, выпалил Оболенский.

— Мой воспитанник, — отчеканила я и распрямилась.

Ростом полковник был высок, и приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. А ведь я не назвала бы себя низкой. Метр семьдесят пять сантиметров, как никак.

— Простите, Ольга Павловна, я дрова на кухню нес, — воспользовавшись заминкой, шепнул Миша и торопливо опустился на корточки, принялся собирать укатившиеся в разные стороны по паркету колышки.

Сперва я окинула выразительным, прищуренным взглядом Настасью. Та, побледневшая после сурового окрика полковника, молча перекрестилась и, кажется, зашептала молитву. Затем мягко коснулась плеча Миши, но он, конечно же, вздрогнул и дернулся в сторону.

Надо с ним к доктору сходить, запоздало подумала я и закусила губу.

— Тебе не за что извиняться, — сказала я твердо, заставив его посмотреть себе в глаза. — А сейчас ступай в мой кабинет. Я скоро приду, и мы поговорим.

— Только дрова соберу, — пробормотал он понуро.

Почему-то мои слова о кабинете не принесли ему облегчения, а только больше напугали...

— Не нужно, — я решительно придержала его за локоть и чуть подтолкнула к коридору. — Ступай же.

Повесив голову, Миша уныло побрел в указанную сторону. Решив, что с его странными реакциями разберусь позже, я повернулась к полковнику, который как раз справился с первым шоком и прожигал спину ушедшего мальчика совершенно диким взглядом.

— Откуда он у вас? Выблядок покойного супруга? — хлестко поинтересовался он еще до того, как я успела что-либо сказать.

— У моего покойного мужа не было детей, — я покачала головой.

У меня и мужа-то не было, но об этом Оболенского знать не следовало.

— Тогда откуда?.. — выдохнул он, борясь с гневом и раздражением.

Надо сказать, безуспешно, потому что они сочились из него, переливались за край.

— Из подвала, — сохранив совершенно бесстрастное лицо, пояснила я.

Полковник открыл рот. Посмотрел на меня. Закрыл рот.

— Ну, Ольга Павловна! — все же вспылил, не выдержав. — Эти ваши женские штучки! — развернулся на каблуках и вылетел за дверь, хлопнув ее с оглушительным грохотом.

Невольно я подняла взгляд на потолок. Слава богу, лепнина над наличником осталась цела и не обвалилась.

— С тобой я потом поговорю, — пригрозила я Настасье. — Я тебе велела мальчика к работе не привлекать!

— Да он сам, барыня-матушка, — завопила она, опомнившись, но я уже шла по коридору в кабинет.

Миша стоял возле стола и одной рукой поглаживал лежавшую на нем старую указку. Я моргнула, пытаясь припомнить, когда видела ее в последний раз. И не смогла. Откуда же она тут появилась?..

Заметив меня в дверях, мальчик вздрогнул. Но быстро взял себя в руки, развернулся и уперся ладонями о столешницу, наклонившись и прогнувшись в пояснице.

— Что ты делаешь? — спросила я шепотом; горло свело от запоздалого осознания, что накрыло меня.

Миша глянул на меня из-под упавших на лицо волос. Ничего не сказал и только шумно вздохнул.

— Выпрямись немедленно, — приказала я.

Голова шла кругом. Я смотрела на ребенка и не хотела верить увиденному, но двух разных трактовок тут быть не могло, и затем мальчик подтвердил мои худшие опасения, когда послушно распрямился и вытяну перед собой руки, ладонями вверх.

— Я не собираюсь тебя бить! — воскликнула я громче, чем следовало.

Вместо облегчения в его глазах мелькнул ужас.

— Прогоните, стало быть? — спросил обреченно и устало.

Он опустил руки, но глаза по-прежнему оставались настороженными, а губы сжатыми в узкую полоску.

Я помассировала виски. Вся сцена напоминала плохо срежиссированное кино; жаль только, что все происходило взаправду, и передо мной стоял совершенно замученный ребенок, который сперва приготовился к порке розгой, за которую он принял указку, а теперь ждал, что я начну лупить его по ладоням.

— Господи, нет! — вырвалось у меня.

Он дернулся от крика.

— Миша, послушай, — я протянула к нему руку и хотела шагнуть ближе, но передумала и прислонилась плечом к косяку. — Ты ни в чем не виноват. Я не буду тебя бить и прогонять. Мы уже говорили об этом утром, ты теперь живешь здесь, со мной.

— Но я плохо себя вел, — сказал мальчик, повесив голову.

— Когда?..

— Когда попался на глаза вашему гостю... я не хотел, нечаянно вышло! — воскликнул он и сжал кулачки, вытянув руки вдоль тела. — Простите, барышня!

Ну вот опять. Вздохнув, я скользнула вдоль стены и опустилась в кресло, что стояло спинкой к окну.

— Ничего страшного не произошло, ты имеешь право ходить по квартире, коль скоро здесь живешь.

— Но он осердился... и ушел...

Я махнула рукой: не мои проблемы.

— Ты не сделал ничего плохого, — повторила, чувствуя себя попугаем.

Миша мне, конечно же, не верил. Но поднял наконец голову, и взгляд перестал напоминать загнанного в ловушку зверька.

— Только скажи, пожалуйста, почему ты нес дрова?

— Так топить-то надо, — он посмотрел на меня с изумлением и даже чуть качнул головой, удивляясь, очевидно, моей хозяйственной неприспособленности. — Вот я за дровишками и сбегал.