Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 16

Словно по команде мои ученицы подпрыгнули на своих местах и обернулись к нему.

— На два слова! — Лебедев резко кивнул мне и взмахнул рукой.

Постаравшись сохранить на лице спокойное выражение, я посмотрела на девушек, которых по-прежнему было трое.

— Перерисуйте пока себе таблицу. Мы продолжим обсуждение, как я вернусь.

Оставив вещи за кафедрой, я вышла из аудитории и прикрыла за собой дверь. Лебедев исходил гневом, стоя посреди коридора. У него так раскраснелось лицо, что я всерьез начала опасаться за его сердце. Недолго и инфаркт получить!

— Ольга Павловна, — требовательно повторил он и потом подсунул мне под нос какой-то листок. — Это что такое?!

Пробежавшись взглядом по строчкам, я мысленно присвистнула. Бюрократическая машина могла работать очень быстро в некоторых случаях!

— Почему от меня требуют объяснить, куда исчезло финансирование, выделенное на ваши, с позволения сказать, курсы?!

Я невинно пожала плечами и ответила правду.

— Я не знаю, Сергей Федорович.

— Вы не можете не знать! Это ваши курсы!

Листок был подписан начальником какого-то отдела в министерстве образования. Не бог весть какая шишка, но начало было положено.

— Что вы натворили, Ольга Павловна?

— Я?! — удивилась я без грамма притворства. — Ничего, кроме того, что выполнила работу канцелярии.

— А? — переспросил он и заморгал. — Что вы имеете в виду?

— Тридцать два заявления девушек, на которые не были получены ответы. Я имею в виду их. Я написала и разослала будущим слушательницам письма.

— Пи-и-и-исьма? — взревел он так, словно речь шла о государственном преступлении. — Вы не имели никакого права писать от имени моего Университета!

— Я указала, что я преподавательница женских курсов, — скромно потупила я взгляд, уставившись в пол.

Выражение лица Лебедева одновременно пугало и вызывало улыбку. Боюсь, если я усмехнусь, ему откажут последние крохи самоконтроля.

— И потом, — добавила я еще тише, — вы сами, Сергей Федорович, предложили, чтобы подготовку и рассылку писем взяла на себя я.

— Когда-а-а-а? — на той же ноте проревел он. — Это невозможно!

— Когда я пришла к вам с жалобой на работу канцелярии.

Он открыл рот, шумно глотнул воздуха и подавился следующими словами. В его взгляде я увидела понимание, но он поджал губы и покачал головой.

— Я не то имел в виду! — огрызнулся он, но уже не так бойко, как повышал голос в начале «беседы». — Вы неверно истолковали мои слова, Ольга Павловна! — но перерыв был недолгим, и Лебедев вновь бросился в атаку.

Конечно, как удобно переложить ответственность на меня! Я не так поняла, я не так истолковала...

— Я предложил вам только написать ответы, а не рассылать их!

Что?!

Теперь уже слова закончились у меня — из-за беспринципности и наглости Лебедева. Кого из нас двоих он пытался обмануть? И он, и я прекрасно помнили, как было на самом деле.

— За такое самоуправство полагается взыскание, Ольга Павловна.

— С моей стороны не было никакого самоуправства, Сергей Федорович.

Наши взгляды схлестнулись, и он отвернулся первым. Я по глазам прочитала, что он знал, что я была права. Знал и продолжал нести эту чушь мне прямо в лицо.

— Я мог бы вас уволить, — пропел он ласково, заметно успокоившись.

Даже лицо почти приобрело нормальный оттенок, и ушла жуткая краснота.

— Но я ограничусь публичным выговором и удержанием оклада за месяц.

Острая несправедливость взыграла во мне, и я не стерпела. Знала, что Лебедев только этого и добивался, знала, что мои эмоции его порадуют, но промолчать было выше моих сил.

— Вы же лжете. Вы прекрасно помните, что сказали мне. С издевкой предложили подготовить и разослать письма, — я попыталась поймать его взгляд.

Я говорила тихо, чтобы не позволить ему услышать, как дрожал мой голос. Обида клокотала в горле, и с трудом я сглатывала ее раз за разом, чувствуя, как по рукам и плечам прокатывается волна горячей ненависти.

— А вы попробуйте докажите, — бросил он с мерзкой ухмылкой. — Слово профессора и председателя совета при Университете против вашего, — он скривился, — истеричной дамочки с провалами в памяти.

В ушах у меня зазвенело, и я прижала к животу руки, подавляя тошноту.

— На вашем месте я был бы благодарен за то, что получилось отделаться удержанием зарплаты и выговором, Ольга Павловна, — бархатным голосом сказал он напоследок, улыбнулся мне и медленно удалился по коридору.

Я осталась на месте, и мне казалось, на меня только что вылили ушат помоев. Я злилась так сильно, что кожа на ладонях и запястьях пошла красными пятнами. В ушах продолжался какой-то гул, я словно утратила способность связно мыслить, и потребовалось несколько минут, прежде чем я пришла в себя.

Лебедев к тому моменту скрылся за поворотом, и в коридоре я была совсем одна.

На деревянных ногах я вернулась в аудиторию и кое-как закончила лекцию. Руки тряслись, я не могла толком удержать мел, а о том, чтобы чертить на доске, и речи не шло.

Казалось бы, за прошедшее время я могла привыкнуть к таким, как Лебедев.

И я привыкла.

Но Сергей Федорович сегодня умудрился задеть меня так, как ни у кого уже давно не получалось. Вывел из равновесия, выбил почву из-под ног...

После окончания лекции на по-прежнему негнущихся ногах я дошла до огромного холла перед главным входом. В него попадали студенты, переступив порог. В него вели коридоры. Из него на второй этаж уходили лестницы.

И в нем же на видное место вешали провинившихся. Чаще всего на доске оказывались инициалы студентов. Крайне редко — преподавателей.

И сегодня там было мое имя.

Крупным, размашистым почерком на грифельной доске было выведено, что Ольге Павловне Воронцовой объявлен выговор за грубейшее нарушение Устава, повлекшее разрушительные последствия для репутации Университета.

Перед доской уже столпились студенты. Они читали, переговаривались, шутили, смеялись.

Я стояла чуть в стороне и также не отводила взгляда. Я узнала почерк. Лебедев написал это не сам. Нет. К этому приложил руку Александр Петрович Вяземский.

— Что, Ольга Павловна? И интрижка с моим отцом не помогла избежать позора? — раздался прямо над ухом вкрадчивый, насмешливый шепот.

Я подняла взгляд: в шаге от меня стоял Оболенский-младший, сын полковника.

Стоял и торжествующе скалился.

Рука дернулась отвесить зарвавшемуся щенку пощечину, но я сдержалась. Довольно для одного дня того, что мои эмоции увидел Лебедев.

— Выбирайте выражения, Алексей Львович, — вскинув бровь, холодно произнесла я. — Чтобы потом отцу не приходилось за вас краснеть и приносить извинения.

Юноша вздрогнул и отшатнулся, словно я и впрямь его ударила. Он прищурил глаза, его ноздри раздувались от гнева, который он не мог контролировать и сдерживать.

— Вы... — прошипел, — вы...

— Ольга Павловна, у вас все хорошо?

От оскорбления, что готовилось сорваться с уст Оболенского-младшего, его спас вовремя подоспевший доцент Белкин. Перед профессором-мужчиной мальчишка уже был не столь дерзок и не посмел открыто грубить.

— Целая армия поклонников у вас, Ольга Павловна, — юноша притворно покачал головой и цокнул языком, — жаль, с преподаванием дела не так ладятся.

Он говорил намеренно тихо, чтобы не услышал Белкин, остановившийся в нескольких шагах от нас.

— Подите прочь, — брезгливо процедила я, смерив Оболенского-младшего взглядом. — Мне стыдно за вас.

Договорив, я повернулась к нему спиной и все внимание сосредоточила на Алексее Николаевиче.

— Все хорошо, Ольга Павловна? — повторил он.

Над затылком я все еще слышала недовольное пыхтение заносчивого мальчишки, но заставила себя кивнуть.

— Да, Алексей Николаевич.

Нарочито громко фыркнув, Оболенский-младший стремительно отошел, и мы остались вдвоем. Белкин бросил быстрый взгляд на доску, на которой красовалось мое имя, и вновь посмотрел на меня.