Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 12

Широкая лестница в парадной была полита водой — кто-то из дворников уже прошелся с ведром. По ступеням прокатился тонкий гул моих каблуков, и на каждом пролете слышалось эхо шагов.

Сосредоточившись на мелочах, я гнала от себя тревожные мысли и старалась не думать о том, как переступлю порог Университета. Газету прочитают все — в этом я не сомневалась и потому готовилась к взглядам исподтишка, насмешкам, ухмылкам и ехидству.

На первом этаже у входной двери, завидев меня, поднялся с табурета и слегка поклонился наш швейцар.

— Госпожа Воронцова, доброго здоровьечка, — пожелал он привычно.

— Здравствуй, Степан, — отозвалась я и вышла во двор.

У арки, ведущей на улицу, стоял экипаж со знакомым кучером. Я подошла, кивнула, и он ловко спрыгнул с козел.

— В университет?

— Туда.

Я не торопилась садиться. На секунду замерла, глядя на арку, ведущую в улицу, и выше — туда, где над крышами домов серело петербургское небо. Вздохнула и помассировала виски, представив, каким длинным будет день... Потом взяла подол юбки, приподняла, чтобы не испачкать на мокрых ступеньках, и села в экипаж.

Утро выдалось пасмурным. Петербург, как и положено в такие дни, выглядел угрю: мокрый булыжник, свинцовые облака, влажный воздух, от которого мутнеют окна.

Экипаж качался, колеса позванивали по мокрому мосту. Проезжая мимо Невы, я мельком глянула в сторону набережной, где располагался особняк Хованских. А ведь только вчера вечером, стоя в обществе княгини и баронессы Энгельгардт, я чувствовала себя в окружении единомышленниц.

А сегодня утром получила этот шарж...

У университетского здания стояли кучки студентов — под зонтами, у входа, кто-то с книгой в руках, кто-то с дымящейся папиросой. Когда я подошла, голоса стихли. Пришлось вскинуть голову и пройти мимо них всех, глядя перед собой.

Да, я стала темой для разговоров. Но я шла прямо, не ускоряя шага. И не отворачивая лица.

Сегодня — обычный учебный день. И если кто-то думал, что одной карикатурой можно сбить меня с курса… то этот кто-то сильно ошибся.

В аудитории, где собирались преподаватели перед началом лекций, также стало тихо, едва я вошла. Пришлось закусить губу и пройти к свободному столу с гордым, независимым видом.

Большинство мужчин скомканно поздоровались, отведя взгляды, но был один, кто смотрел в упор.

Профессор Александр Петрович Вяземский. Тот самый, который обвинил меня в том, что я — протеже князя Хованского. Он смотрел с жадным, даже алчущим любопытством, и мне сделалось не по себе. Раз за разом возвращался ко мне взглядом, и его бледное, холеное лицо едва ли не подрагивало от нетерпения. Я не сразу поняла, что именно в этом взгляде меня беспокоит: не презрение, не злоба — нет, хуже. Он чего-то ждал. Ждал, когда я сорвусь, огрызнусь, устрою сцену. Или, напротив, сдамся — уйду, поджав губы, выбегу из аудитории...

Но он просчитался.

— Доброе утро, господа, — произнесла я ровно.

Это стало сигналом: один за другим мужчины начали снова шевелиться, разговаривать, потягивать чай, как будто я стала невидимой. Как будто ничего не было.

Кроме Вяземского.

Он встал, неторопливо подошел ко мне и, опершись на край стола ладонями, чуть наклонился.

— Вы не возражаете? — спросил он мягко, с выражением, которое в другой обстановке могло бы показаться вежливым.

Я подняла взгляд.

— Я просто хотел поздравить вас. Ваши педагогические достижения стали весьма заметны. Настолько, что о них теперь пишут даже в «Петербургском Вестнике».

Я ничего не ответила. Только посмотрела на него чуть дольше, чем того требовали приличия, — и снова опустила взгляд на бумаги.

Он выпрямился, медленно провел ладонью по лацкану сюртука — жест человека, наслаждающегося моментом.

— Удивительно, как тонко художник уловил характер. Почти научная точность, не находите?

Несколько преподавателей неловко откашлялись. Кто-то посмотрел в сторону, кто-то — на меня.

— Простите, Александр Петрович, — раздалось от стола у окна, — но мне кажется, вы недооцениваете, насколько подобная карикатура оскорбительна не только для Ольги Павловны, но и для нас всех.

Я обернулась.

Это был один из наших доцентов — скромный, молодой, всегда в тени и в вечно мятом сюртуке. Сутулый, в очках и с заломанным воротником. Это был первый раз, когда я услышала его голос.

— И если мы будем использовать такие выходки для мелкой пикировки, то сами же и подрежем корни у профессии, которой служим.

Прикусив губу, я поняла, что даже не знаю его имени, а ведь он вступился за меня!.. Я покосилась на Вяземского: тот раздувался от гнева словно воздушный шарик, но что-то удерживало его от острой, ядовитой реплики. Возможно тот факт, что спорить ему пришлось бы с мужчиной, а не со мной.

Гневно дернув кадыком, Вяземский поспешно убрался прочь от моего стола, и я не стала скрывать улыбку. Бросила быстрый взгляд на свои вещи, разложенные на столе, и решила забрать их с собой.

От греха.

Когда я вновь шла по коридорам университета к своей лекционной каморке, то чувствовала себя уже гораздо лучше, чем в момент, когда переступила порог здания чуть раньше.

— Добрый день, дамы, — сказала я, войдя в аудиторию — Сегодняшний день мы с вами посвятим сравнительной юриспруденции...

Когда лекция закончилась, и три моих прилежных — и единственных — ученицы поднялись с мест, я жестом остановила княжну Софью и пригласила подойти к кафедре. На хорошеньком личике появилась гримаса, но девушка все же приблизилась.

— Как ваши дела, Софья Григорьевна? — спросила я, складывая ровной стопкой свои конспекты.

— Вполне неплохо, благодарю вас, — чопорно ответила она.

— Я слышала, ваш отец был недоволен вашим зачислением на курсы. Даже обратился с жалобой...

— Ах, — она всплеснула руками и рассмеялась звонким колокольчиком. — До чего забавно вышло с папа́! Разрешение для курсов мне подписал мой старший брат Мишель. Он уже взрослый, живет независимо от папа́ и потому не обязан ему подчиняться. Ох, как же злился бедный папа́, когда понял, что может выйти семейный скандал.

Софью все это откровенно забавляла. Я же не находила в сложившейся ситуации ничего смешного.

— Жалоба князя Платонова — это не шутка, — нахмурившись, произнесла я. — Могли быть последствия.

Княжна заморгала длинными ресницами. Она решительно не понимала, о чем я говорила.

— Но отец отозвал жалобу, — протянула она с явной досадой. — Почти сразу же, как выяснил, что разрешение для меня подписал Мишель.

— Ваш отец забрал жалобу, чтобы не пострадала честь семьи, — с намеком произнесла я.

Но Софья Григорьевна его не поняла.

— Так я о том и толкую! — тряхнула она светлыми волосами.

— Но жалоба изначально была не обоснована, — я терпеливо принялась ей разъяснять.

— Может быть... — она наклонила голову и посмотрела на меня вопросительно, подавив зевок.

— И необоснованная жалоба могла обернуться для кого-то серьезными последствиями. Кого-то могли уволить. Меня, к примеру, или служащего архива, или канцелярии…

В глазах княжны по-прежнему не было и намека на понимание.

— Но ведь не уволили! — она вновь легко рассмеялась. — Право слово, Ольга Павловна, к чему эта проповедь? Если бы... могли бы... — Софья покачала головой недоумевая.

— К тому, что ваша с братом забава могла обернуться для кого-то страшной бедой.

Вздохнув, я помассировала двумя пальцами переносицу и махнула рукой.

— Ступайте, Софья Григорьевна, — я сдалась и отпустила девушку, которая уже изнывала от нетерпения.

Она только этого и ждала. Одарила меня холодной улыбкой и, приподняв полы юбки, упорхнула из аудитории. И только после ее ухода я заметила, что мы с ней были не вдвоем: в углу окончания нашего разговора дожидалась Зинаида Сергеева.

Ухмыльнувшись вслед княжне, она подошла ко мне, совсем по-мужски отмахивая руками.

— Ветреное создание, — прокомментировала, скривив губы.