Куда мы денем тело? - Джаворовски Кен - Страница 3

– Ты как-то сказал, что мы можем спрашивать друг друга обо всем.

– Почти обо всем.

– Так бы и сказал: Рид, мы можем спрашивать друг друга почти обо всем.

– Не надо учить меня, как говорить.

«Наверное, надо», – уже хотел сказать я, но решил, что он только разозлится, и смолчал.

– Короче, Мэгги здесь больше нет, а у меня дел по горло: малыш Джимми, работа. А теперь нет и мамы. Так что… не знаю, что делать, Рид. Думаю, что…

Весь этот разговор заставлял меня сильно нервничать, я даже стал затыкать пальцами уши и раскачиваться взад-вперед. Но потом перестал и положил руки на колени: вспомнил слова мисс Барбары, школьного психолога, сказанные два года назад, когда я был старшеклассником. Она сказала, что, если сильно нервничаешь, надо постараться вести себя так, будто не нервничаешь, и прикинуть, как можно изменить положение к лучшему. И я сказал Грегу:

– Я могу жить здесь. Когда мама уезжала, я часто оставался один.

– Не можешь. Этот дом разваливается. На него уходит куча денег…

– Я зарабатываю деньги.

– Ты упаковщик в супермаркете, Рид.

– Могу найти еще одну работу.

– Не можешь. Программа, которая оплачивает твою работу, покрывает только двадцать часов в неделю.

Я ничего не ответил.

– Есть… – Он начал говорить, но остановился, и я понял, что не хочу это слышать, поэтому снова зажал пальцами уши. Я слышал, как Грег говорит, и стал раскачиваться взад-вперед и напевать, чтобы ничего не слышать.

В детстве Грег никогда меня не дразнил. Просто не замечал меня и часто делал вид, будто не знает, кто я такой. Будто мы не были родными братьями. Однажды я шел по Карлайл-стрит и подошел к углу. Грег ехал в машине с девушкой, и они остановились на светофоре, прямо рядом со мной. Я сказал: «Привет, Грег» и поднял руку. Но он продолжал смотреть прямо перед собой, ждал, когда зажжется зеленый свет. Сигнал поменялся, и он тут же уехал. Девушка посмотрела на него, потом на меня и, похоже, удивилась, почему он не поздоровался со мной в ответ.

Услышав, что в комнате тихо, я вынул пальцы из ушей.

– Ты должен слушать, – сказал Грег через некоторое время. – Есть одно место в Питтсбурге. Оно для тех, у кого отклонения. Я нашел в интернете. Покажу тебе. По-моему, это отличный…

Я снова засунул пальцы в уши. Слово «Питтсбург» резануло по ушам. Мама однажды взяла меня туда, и я этот город возненавидел, все эти машины, гудки и…

Грег взял меня за локоть и потянул. Палец выскочил из уха.

– Слушай меня! – крикнул он.

– А-а-а-а-а! – взвыл я в ответ. Потом снова: – А-а-а-а-а!

Грег встал, и я перестал кричать. Потом успокоился и сказал «извини», мне и правда хотелось извиниться. Не люблю кричать. Но я все равно был расстроен. Поэтому, чтобы не кричать, я надавил на глубокий порез на предплечье, который получил несколько дней назад. Боль помогла отвлечься от мыслей о Питтсбурге.

Потом кое-что пришло мне в голову.

– Я могу жить с тобой, – сказал я Грегу. И добавил: – Пожалуйста.

– Как с тобой разговаривать, Рид? Ты кричишь и…

– Я не буду кричать. И могу жить с тобой.

Он помолчал немного.

– Не знаю, – сказал он, и когда он так говорит, он обычно и правда не знает. Вот такой он честный. Прежде чем принять решение, любит все обдумать. Иногда на это уходит много времени.

– Могу убрать в подвале, – сказал я, – спать там и никому не мешать. Если хочешь, могу нянчить малыша Джимми. Запросто. Еще и деньги сэкономишь.

– Ты хочешь жить со мной в моем доме, – сказал Грег. Это не был вопрос. Но я все равно ответил.

– Хочу.

– И хочешь заботиться о моем пятилетнем сыне.

– Хочу.

– Рид. Ты понимаешь, что несколько дней назад ты убил нашу мать?

Я промолчал.

Я прекрасно понимала, где нахожусь: сидела на высоком табурете в тусклом углу бара «Макси». Заранее отодвинула липкий от пива стол, чтобы освободить место для выступления перед скромной аудиторией – одиннадцать человек, включая бармена. Но песня, которую я только что исполнила, была новой, я корпела над ней несколько месяцев, и получилась настоящая конфетка; даже будь я хедлайнером аншлагового шоу в «Голливудской чаше», результат вряд ли был бы более волшебным. Моя гитара затихла на последней ноте, и я словила полнейший кайф, как бывает, когда знаешь: все было сделано идеально.

Слушатели зааплодировали.

– Спасибо. Очень приятно, – сказала я, и это была чистая правда. Я сделала паузу, абсолютно собой довольная. Господи, ведь такие мгновения – большая редкость. Весь мой цинизм словно растаял. Я тепло улыбнулась аудитории.

– Я написала эту песню, когда…

– Эй! Послушай! – выкрикнул кто-то от стойки. Женщина с жидкими патлами – она распахнула дверь и ввалилась внутрь, когда я допевала предыдущую песню. Тогда я не стала обращать на нее внимания. Но сейчас она завизжала на восемьдесят децибелов, это чересчур для этого крошечного заведения – в «Макси» от одного посетителя до другого не больше пяти шагов, – так еще и замахала рукой. Я вздохнула. Подняла подбородок, как бы в знак приветствия.

– Хочу заказать песню! – выдавила из себя она.

Я окинула ее ровным взглядом, который приберегаю для пьяниц и хулиганов.

– Может, чуть позже, – сказала я. – Сейчас я играю свою музыку и…

– Тоже мне Бон Джови! – проскрипела она и огляделась вокруг, рассчитывая на смех, будто была главной фигурой на этой скромной вечеринке. Ухмылка обнаружила отсутствие двух зубов.

– Извините, – сказала я. – Не получится. Но, надеюсь, вам понравится следующая песня.

– Погоди, погоди! – закричала она. – Спой… как она называется?

– Итак…

– «Детка, мы победили!» Вспомнила! Давай, спой ее!

Я закатила глаза чуть не до затылка. Эта дешевая поп-кантри-баллада в последнее время звучала изо всех утюгов. Мелодия пошлая, как прогорклый плавленый сырок, рифмы типа «любовь-вновь», гитара вибрирует, якобы будя в душе сентиментальные струны. Сплошные клише, искренности ни на грош, так еще и восклицательный знак в названии – фу!

– Итак, – повторила я, стиснув зубы. Хотелось огрызнуться, но в баре были и дружелюбные лица. – Это тоже новая песня. Называется «Два путешествия». Надеюсь, вам понравится.

Мисс Патлатая что-то пробурчала, и я уже собралась взять первый аккорд, как она открыла рот. Но вместо оскорблений оттуда выплеснулась кварта алкоголя вместе с разогретым ужином из супермаркета. Она снова рыгнула, и вторая обильная порция рвоты выплеснулась на пол. Запах мгновенно разнесся по всему залу.

– Блин! – рявкнул бармен Крейг. – На этом все! Закрываемся!

Моя скудная публика поднялась с мест и разбежалась, а за ними и мисс Патлатая, вытирая губы барной салфеткой, в которую кто-то уже чихнул. Когда дверь закрылась, остались только мы с Крейгом.

Отвратный запах – и тишина.

Наконец, я сказала:

– Ну, что ж. В остальном вроде бы я отработала неплохо.

Крейг не ответил. Только посмотрел вниз, словно размышляя, не оставить ли блевотину на полу и убрать ее завтра. Судя по запаху, обычно стоявшему в заведении, он предпочитал не спешить.

– Да, Лиз, вполне, – согласился он и полез в карман. Протянул мне две двадцатки. – Но, понимаешь, народ на тебя не идет.

– Завтра будет лучше, – заверила я.

– Я как раз хотел сказать. Давай сделаем перерывчик, ладно?

По дороге домой я открыла окна и кляла все на свете. Из-за таких кретинок, как мисс Патлатая, мне не везет, особенно в последнее время. Но я знала: сказать, что все перевернулось за один вечер, будет неправдой. Я шла к этому двенадцать лет.

В восемнадцать передо мной встал выбор: пойти в колледж или попытать счастья в музыкальном бизнесе. «Верь в себя!» – утверждал каждый слащавый мотивчик. И я переехала в Филадельфию, стала играть для угрюмых алкашей в тоскливых барах, а потом возвращалась домой в промозглую подвальную комнату и смотрела, как по потрескавшемуся и влажному потолку ползают чешуйницы.