Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти - Страница 19

Однако все эти вещи много значили для Вэнь Чжэньхэна. В его мире сложных статусных различий превосходство утонченности над пошлостью грозило исчезнуть всякий раз, когда богатые невежды утверждали свою власть над теми, кто имел только хорошее образование. Богатство не защищало от вульгарности. Напротив, в эпоху коммерции, в которой оказался Вэнь, росло число нуворишей, которые стремились жить напоказ, не научившись жить достойно, богатство скорее порождало вульгарность, чем помогало кому-то избавиться от нее с помощью денег. Неучи ели с золотых и серебряных тарелок, нисколько не осознавая, что показывают свою неотесанность. Они промывали кисти для каллиграфии в недавно обожженных фарфоровых чашках, хотя на самом деле для таких целей служили нефрит или бронза — Вэнь разрешал использовать фарфоровый сосуд для воды, произведенный только до 1435 года. Да уж, правила были жесткие. Они наделяли культурного человека знаниями, которые новоиспеченные богачи не могли даже надеяться приобрести — разве что, как ни иронично это звучит, купив экземпляр «Трактата о ненужных вещах». В войне за статус новички всегда проигрывали, поскольку правила были писаны до них. С другой стороны, они могли хотя бы поучаствовать в игре. В конце концов, у бедных не было и такого шанса.

Если бы Вэнь Чжэньхэн отправился к причалам вдоль Великого канала, который проходил через его город, и увидел груз керамики, отправляемый голландцам, он бы высмеял то, что обнаружил. В основном это был краакский фарфор, изготовленный на экспорт. На взгляд Вэня, краакский фарфор слишком толстый и вульгарно расписан, а мотивы рисунков лишены всякой изысканности. Это просто хлам, который можно было сбагрить иностранцам, не знавшим ничего лучшего. Благородному человеку из Сучжоу и в голову не пришло бы подавать угощение в небрежно расписанных мисках с клеймом «изделие высокого качества» на дне (так помечали многие экспортные товары); подавать цукаты в вазах на ножке, облитых пористой молочной глазурью, маркированных поддельными датами XV века; или разливать прекрасный чай в чашки, изготовленные лишь годом ранее. Полный снобизма путеводитель по Пекину 1635 года допускает, что гончары Цзиндэчжэня еще способны время от времени создавать «изысканные предметы», за которые владельцу было бы не стыдно, но отмечает, что истинному ценителю лучше держаться подальше от любых современных образцов. Когда есть сомнения, старый фарфор — безошибочный выбор.

Если по китайским стандартам европейцы плохо разбирались в том, что выгружалось с кораблей VOC, сами себя они считали отличными ценителями. Да и с чем они могли сравнить китайский фарфор, кроме как с грубыми и непрочными глиняными тарелками и кувшинами, которые производили итальянские и фламандские гончары? Китайские изделия превосходили их в тонкости, долговечности, по стилю, цвету и практически по всем другим качествам керамики. Воспроизвести их было не под силу ни одному европейскому умельцу, вот почему, как только судно VOC прибывало в Голландию, люди съезжались отовсюду, чтобы купить эти изделия.

В начале XVII века, когда фарфор впервые попал в Северную Европу, цены на него были довольно высоки и недоступны для большинства. В 1604 году шут Помпей в шекспировской пьесе «Мера за меру» потчует Эскала и Анджело байками о последней беременности его хозяйки, госпожи Переспелы, и говорит, что та просила вареного чернослива. «А у нас во всем доме нашлись только две черносливины, и лежали они на тарелке: такая тарелка за три пенса — верно, ваша милость, видали такие тарелки; конечно, это не китайский фарфор, но тарелка хоть куда!» Госпожа Переспела достаточно преуспела в качестве сводницы, чтобы позволить себе хорошую посуду, но не китайский фарфор. Это стало бы возможным разве что спустя десятилетие, когда китайский фарфор наводнил европейский рынок и цены поползли вниз. Как заметил автор истории Амстердама ровно десятью годами позже, «обилие фарфора растет с каждым днем», так что китайская посуда «становится практически домашней утварью и у простых людей». К 1640 году англичанин, посетивший Амстердам, мог засвидетельствовать, что в «любом обычном доме» есть много китайского фарфора.

Бесперебойные поставки фарфора были напрямую связаны, по выражению амстердамского автора, с «этими навигациями», которые меняли материальную жизнь европейцев кардинально и на удивление стремительно. Неслучайно в 1631 году изгнанник Рене Декарт назвал Амстердам «перечнем возможного». Английский путешественник Джон Ивлин был столь же впечатлен Амстердамом, когда посетил этот город спустя десятилетие. Он восхищался «бесчисленными скоплениями кораблей и суденышек, которые постоянно курсируют перед этим городом, и он, несомненно, являет собой самое оживленное сборище смертных на всей Земле и самое пристрастное к коммерции». Амстердам, при всей своей привлекательности, не был уникальным среди городских центров Европы. Когда три года спустя Ивлин посетил Париж, он был потрясен «всеми мыслимыми и немыслимыми диковинками, натуральными или искусственными, индийскими или европейскими, для роскоши или использования, которые можно приобрести за деньги». На рынке вдоль Сены его особенно поразил магазин под названием «Ноев ковчег», где он нашел замечательный ассортимент «шкафов, морских раковин, слоновой кости, порцелана, сушеной рыбы, редких насекомых и птиц, картин и тысяч экзотических безделушек». Порцелан — как тогда называли фарфор — был в числе диковинок, которые можно было уже запросто купить.

Взрывной рост рынка, открывшегося для восточных мануфактур, вскоре начал сказываться на характере их производства. Китайские гончары всегда осознавали важность придания своим изделиям формы в соответствии со вкусами иностранных покупателей. Они придавали вазе форму тыквы, чтобы она выглядела как турецкая фляга, или делали разделители на тарелках, как того требуют японские привычки в еде. По мере роста европейского спроса китайские торговцы фарфором в портах Юго-Восточной Азии узнавали, что нравится европейцам, затем передавали эти знания своим поставщикам на материке, чтобы те соответствующим образом изменили вид выпускаемой продукции. Когда речь шла о поставках на внешний рынок, гончары Цзиндэчжэня уже не заботились о стандартах вкуса Вэнь Чжэньхэна. Они хотели знать, что будет лучше продаваться, и были готовы поменять ассортимент к следующему сезону, чтобы приспособиться к европейскому вкусу. Скажем, когда в 1620-х годах в Северной Европе возник ажиотажный спрос на турецкие тюльпаны, гончары Цзиндэчжэня стали расписывать ими свою посуду. Никогда не видевшие настоящего тюльпана, художники по фарфору создавали цветы, в которых почти невозможно узнать тюльпаны, но это не имело значения. Главное, что они молниеносно реагировали на запросы рынка. Когда в 1637 году рынок тюльпанов, как известно, рухнул, VOC поспешила отменить все заказы на блюда, расписанные тюльпанами, опасаясь остаться с нераспроданными запасами.

Среди наиболее ярких гибридов, появившихся в гончарных мастерских Цзиндэчжэня для удовлетворения европейских вкусов, — большая суповая чаша, которую голландцы называли клапмутс. Своей формой она напоминала дешевые войлочные шляпы, которые носили низшие классы в Голландии, отсюда и название. Судя по большому количеству клапмутсов в трюме «Белого льва», это был популярный товар, и название, хотя и указывало на что-то незамысловатое, прижилось.

Китайцы не пользовались такой посудой. Проблема, собственно, в супе. В отличие от европейского супа, китайский суп больше похож на бульон, чем на рагу; это напиток, а не основное блюдо. Этикет позволяет поднести чашу к губам, чтобы выпить его. Вот почему китайские суповые миски имеют крутые вертикальные стенки: так удобнее пить из чаши, наполненной до краев. Европейский этикет запрещает поднимать миску, отсюда и необходимость в большой ложке, специально предназначенной для супа. Но попробуйте опустить европейскую ложку в китайскую суповую миску, и та перевернется: стенки слишком высокие, а центр тяжести находится недостаточно низко, чтобы уравновесить тяжесть длинной ручки. Отсюда и приплюснутая форма клапмутса с широким ободком, на который европеец мог без опаски положить ложку.