Усадьба леди Анны - Соколова Надежда - Страница 3

– Вид на задний сад, – сказала она, и я увидела за мутным стеклом такое же запустение, как и спереди, только без фасада. Там, где должны были быть клумбы, зияли ямы, заросшие лопухом, и ржавый остов беседки, покосившийся и почти скрытый в чаще. – Летом здесь, говорят, красиво было.

– Говорят? – переспросила я, и эхо собственного голоса в этой комнате показалось мне чужим – оно вернулось ко мне приглушенным, смазанным, словно стены не хотели его отпускать.

Астер обернулась. В сумеречном свете, льющемся из окна, лицо её казалось бледным пятном, на котором едва угадывались черты, и на миг я испугалась, что оно сотрется совсем, растворится в сером воздухе.

– Я здесь не так давно, госпожа. Всего год. Приехала, когда старый хозяин… – она запнулась. Губы её сжались в тонкую нить, и я увидела, как дрогнул ее подбородок. – Когда всё пошло прахом.

Она присела в книксене – на этот раз торопливом, неловком, словно ей не терпелось закончить этот разговор, – и попятилась к двери, не оборачиваясь ко мне спиной. В этом было что-то звериное: желание не выпускать меня из виду, пока между нами не окажется преграда.

– Я принесу воды умыться и свежую свечу. Жанна скоро позовёт к ужину. Отдыхайте, госпожа.

Дверь за ней закрылась – не хлопнула, а мягко, почти неслышно встала на место, будто кто-то придержал ее с другой стороны. И только тогда я позволила себе выдохнуть. Воздух в комнате был спертым, тяжелым, и я сделала несколько шагов к окну, но так и не дошла до него, остановившись посреди комнаты.

Я стояла посреди комнаты, которая, видимо, должна была стать моей, и смотрела на пыльный туалетный столик. В треснувшем зеркале я увидела своё отражение – бледное, с тёмными кругами под глазами, такими глубокими, что казалось, будто в них можно упасть, и растрёпанными волосами, слипшимися в тусклые пряди. Чужое лицо. Совершенно чужое. Я поднесла руку к щеке, и отражение повторило движение, но с едва уловимой задержкой, как будто между мной и им была крошечная, неуловимая разница во времени. Я смотрела в глаза женщины в зеркале и не узнавала их. Может быть, это и к лучшему – может быть, то, что я забыла, не стоило помнить.

Я перевела взгляд на саквояж у кровати. Он стоял там, где его оставила Астер, – потертый, тяжелый, с медными цветками-застежками, один из которых был сломан. В полумраке медь казалась тусклым золотом, а кожа – почти черной. Ответы, наверное, там. Всё, что я забыла: имя, прошлое, причину, по которой оказалась в этой карете, в этом доме, среди этих людей. Но подойти и открыть его я почему-то боялась. Ноги словно приросли к половицам, руки висели плетьми, и даже мысль о том, чтобы нагнуться и коснуться замков, вызывала в груди острую, колющую боль.

Боялась узнать, кто я такая на самом деле. И ещё больше боялась того, что не узнаю ничего.

Я стояла так, наверное, с минуту – или с час, время здесь текло иначе, густо и медленно, как смола, – пока где-то внизу не раздался глухой удар, словно что-то тяжелое уронили на каменный пол, а следом – приглушенный женский голос, в котором мне почудилась злость. Я вздрогнула, обхватив себя руками, и поняла, что в этой комнате, несмотря на закрытую дверь, мне вовсе не кажется, что я одна.

Я долго стояла посреди комнаты, глядя на саквояж. Тени от голых ветвей за окном ползли по полу, и мне чудилось в их движении что-то зловещее – они извивались медленно, с ленцой, как спящие змеи, которых потревожили на закате. Где-то в стенах послышался тихий, протяжный скрип, будто дом вздохнул во сне, и я вздрогнула, обхватив себя за плечи. Наконец, собрав остатки решимости, я шагнула к кровати. Половица под ногой жалобно застонала, и этот звук показался мне слишком громким в давящей тишине. Пальцы дрожали, когда я щёлкнула медными застёжками – цветки с шипами, такие же, как на саквояже, больно впились в подушечки, оставляя на коже глубокие красные полоски. Металл был холодным, почти ледяным, и этот холод пробирался под ногти, заставляя руки неметь.

Крышка откинулась с тихим скрипом, и изнутри пахнуло чужим, давно уложенным запахом – сухой лавандой, нафталином и ещё чем-то неуловимым, что могло быть старыми духами или просто запахом времени. Внутри, как и следовало ожидать, лежали вещи. Аккуратно сложенные, пахнущие лавандой – или это только казалось? Воздух в комнате был таким плотным, что трудно было различить, где заканчивается запах вещей и начинается запах самой комнаты. Я принялась перебирать их механически, словно вор, обыскивающий чужой багаж, – руки двигались сами, а я словно наблюдала за ними со стороны, с холодным, неприятным чувством, что эти вещи не имеют ко мне никакого отношения.

Несколько комплектов белья – добротного, но без изысков, с аккуратными стежками на подолах, выцветшими до бледно-серого. Два платья. Одно – из тёмно-синего бархата, с вышивкой серебряной нитью по вороту, явно парадное, но немного старомодное: рукава слишком широкие, талия завышена, как носили, должно быть, лет десять-пятнадцать назад. Бархат местами вытерся до блеска, а на локтях темнели аккуратные заплатки, почти незаметные в полумраке. Второе – повседневное, из плотной шерсти мышиного цвета, с белым отложным воротничком, который желтовато отсвечивал в свете, пробивающемся из окна. Шерсть оказалась грубой на ощупь, колючей – я провела по ней пальцами, и они заныли от непривычного раздражения. Две ночные сорочки, тонкие, но уже штопаные на локтях, и в одном месте – на груди – аккуратно вышитый маленький цветок, прикрывающий, должно быть, протершуюся дырочку.

Под ними, на самом дне, лежали бумаги.

Я вытащила их дрожащими руками. Пальцы скользнули по плотному, шершавому краю, и я на миг задержала дыхание, словно боялась, что бумага рассыплется от одного моего прикосновения. Пожелтевший лист плотной бумаги, сложенный втрое, с гербовой печатью – стилизованное изображение раскрытой книги, пронзённой мечом. Воск на печати потрескался, и красный цвет выцвел до ржавого, но оттиск сохранился чётко, словно его поставили только вчера. Аттестат.

Я развернула его, и буквы поплыли перед глазами, прежде чем сложиться в слова.

«Сим удостоверяется, что Анна лорт Дартанская, девица благородного происхождения, полный курс наук в Храмовом пансионе для благородных девиц при Главном Храме Четырёх Ветров окончила. Поведения – удовлетворительного. Успехи в науках:

Чистописание – удовлетворительно.

Основы счёта и мер – слабо.

История королевских домов и магических династий – посредственно.

Домоводство и управление поместьем – хорошо.

Этикет и словесность – удовлетворительно.

Основы целительства травами – удовлетворительно.

Танцы и музыка – хорошо.

Изучение рун – слабо.

Медитации и основы внутреннего сосредоточения – удовлетворительно».

Я перечитала список дважды, а потом ещё раз, впиваясь взглядом в каждую строчку. Тройки. Сплошные тройки, если не хуже. Только домоводство, танцы и музыка – хорошо. Какая-то горькая усмешка тронула мои губы, но радости в ней не было – только сухая, колючая горечь. Похоже, я была не самой прилежной ученицей. И руны… руны давались мне слабо – любопытно, что это значило в мире, где магия, видимо, была обычным делом? Я попыталась представить, как это – изучать руны, чувствовать их, но в голове была лишь глухая, белая пустота.

Но главное – имя. Анна лорт Дартанская. Я повторила про себя: Анна. Ания? Нет, не отзывалось. Пустота. Имя как имя, но своё ли? Я попробовала произнести его вслух, и звук ударился о стены, вернувшись ко мне чужим, плоским.

– Анна, – сказала я тихо, и в голосе не было узнавания.

И лорт – частица, указывающая на благородное происхождение. Дартанская – значит, родом из этих мест? Дартания? Я напрягла память до рези в висках, но бесполезно. Слово показалось смутно знакомым, но где я его слышала – хоть убей, не помнила. Где-то далеко, словно в детстве, в разговоре взрослых, смысл которого ускользнул тогда и не вернулся теперь.