Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия - Страница 26

Бывшие сочные листы превратились в лёгкие хрустящие завитки бледно-зелёного цвета, почти невесомые. Стоило растереть один между пальцами, как он тут же рассыпался в тонкую сухую пыль, а в воздухе поплыл сладковатый запах.

— Вынимай капусту из всех печей, — велела я. — Морковь и лук ещё четыре-пять часов. Мисс Эббот, запишите время: капуста, полный цикл, четырнадцать часов при ста сорока градусах.

К девяти утра основная работа была завершена. Капуста и лук уже покоились в мешках, аккуратно перевязанных бечёвкой, и при каждом движении издавали сухой, бумажный шелест. Лишь в двух дальних печах всё ещё гудел огонь — там доходила морковь, которой требовалось ещё несколько часов.

Рабочие собрались у стола, где на чистой холстине лежали образцы. Коллинз качал головой с выражением человека, присутствующего при явлении, противоречащем здравому смыслу. Хэнкок осторожно трогал золотистое кольцо лука, пытаясь поверить, что гора мокрых овощей, которую они вчера чистили, превратилась в эти невесомые, звонкие лепестки. Мисс Эббот стояла чуть поодаль, прижимая к груди блокнот, и в её серых глазах, обведённых тенями бессонницы, я прочла спокойное удовлетворение мастера, увидевшего, как устроен механизм изнутри.

— Всем спасибо, можете идти домой, — произнесла я. — Коллинз останься с мисс Эббот. Мисс Эббот, проследите за морковью, не вынимайте её, пока ломтики не станут твёрдыми и лёгкими.

Затем я подошла к столу и насыпала в холщовый мешочек порцию мяса и по горсти сухих овощей. Дик, только что закончивший стаскивать последние тюки к весам, молча принял у меня мешочек с образцами и первым направился к выходу.

Пока я давала последние инструкции мисс Эббот, снаружи уже послышался его резкий свист, а следом грохот колес. Дорс не терял времени и успел перехватить свободный экипаж.

Стоило мне переступить порог, как тишина цеха осталась за спиной, а на меня обрушился хаос улицы. По мостовой с грохотом катились тяжелые телеги, перекликались зазывалы, а воздух казался серым от угольной пыли. После раскалённых печей уличная прохлада мгновенно прошила влажную от пота ткань платья; холодный воздух обжёг горло, и я закашлялась, прислонившись к шершавой кирпичной стене.

Дик уже держал распахнутую дверцу. Наша карета замерла у обочины, зажатая в плотном потоке фургонов, и возницы соседних подвод яростно осыпали проклятиями извозчика за внезапную остановку.

— Домой, Дик, — произнесла я, поднимаясь по ступеньке. — Переодеться, а потом сразу в Интендантство.

Я тяжело опустилась на сиденье. Дик коротко кивнул и захлопнул дверцу, разом отсекая брань и уличный гул. Карета качнулась под его весом — он привычно вскочил на запятки, и мы тронулись.

В полумраке экипажа я посмотрела на свои ладони — красные, пахнущие костром, с въевшейся в кожу сажей. В таком виде я была похожа скорее на кухарку, чем на леди. Впрочем, леди мне сейчас быть и не требовалось.

В руках Дика, в небольшом мешке, лежали доказательства двух бессонных ночей, а в голове, выжженной усталостью до звенящей пустоты, складывались слова, которые сэру Уильяму Бейтсу предстояло выслушать. Он ждал, что я приползу через неделю, измотанная и опозоренная, с протухшим мясом и просьбой о пощаде. Ошибаетесь, мистер Бейтс, и сейчас я приеду объяснить, чем грозит вам эта ошибка.

Я откинулась на жесткую спинку сиденья и закрыла глаза, а на губах сама собой появилась усмешка — жёсткий оскал смертельно уставшей женщины.

Глава 10

Дорога до Блумсбери слилась в одну мутную полосу. Я не спала и не бодрствовала, а существовала в каком-то промежуточном состоянии, когда тело уже отказывается функционировать, а разум, напротив, работает с пугающей ясностью. Перед глазами стояла страница из блокнота Эббот: ровные строчки цифр, время, номер печи, температура. Первый в мире журнал контроля качества пищевого производства, тысяча восемьсот первый год, историки будущего рыдали бы от восторга, если бы узнали.

Спустя некоторое время экипаж качнулся и замер у моего дома. Дик распахнул дверцу, помогая мне выбраться, и я, едва переставляя ноги, направилась к входу, и стоило мне переступить порог, Мэри громко охая, потащила меня наверх.

Ванна была уже готова, оставалось лишь вылить ведро горячей воды. Мэри управилась за минуту, и вскоре я погрузилась в лохань с тем отупелым автоматизмом, с которым раненый солдат подставляет рану под бинт. Грязь, пот, сажа, запах лука и дыма — всё уходило в воду, и я сидела в сероватом вареве, глядя в стену перед собой невидящими глазами.

— Мэри, — позвала я, не оборачиваясь. — Финч приходил?

— Нет, госпожа и записок тоже не отправлял.

Я промолчала. Финч обещал явиться с отчётом о церковном суде, и его отсутствие могло означать что угодно: и то, что заседание затянулось, и то, что дела обстоят скверно, и то, что стряпчий попросту завяз в бумажной трясине Докторс-Коммонс.

Тёплая вода обнимала измученное тело, и я заставила себя думать о разводе спокойно, без паники, раскладывая в голове то, что знала о процедуре. Церковный суд по делам о разделении стола и ложа работал по собственным правилам, неторопливым и неумолимым, как мельничные жернова. Ни мужа, ни жену на заседания не допускали. Вместо них говорили прокторы, церковные поверенные, каждый от имени своей стороны. Они представляли письменные показания, зачитывали свидетельства, ссылались на каноническое право, и всё это тянулось месяцами, иногда годами, пока судья не выносил решение, обжаловать которое можно было только в апелляционном суде Кентерберийской провинции.

Я ничего не могла ускорить. Не могла лично предстать перед судьёй и показать ему шрамы, не могла с подробными деталями рассказать о связи сестрицы и Колине. Всё это было изложено на бумаге, сухим юридическим языком, в форме искового заявления, Финч это перескажет проктору, а проктор уже зачитает судье. Три посредника между мной и справедливостью. И единственное, что я могла сделать, — это доверится человеку, который ещё несколько недель назад не вёл ничего крупнее долговых исков.

Спустя несколько минут я нехотя вылезла из лохани, обтёрлась полотенцем и крикнула Мэри. Та явилась мгновенно, наверняка стояла за дверью, и мы вдвоём принялись за превращение кухарки обратно в леди.

Из гардероба было извлечено платье из тёмно-зелёного муслина. Ткань была мягкой и прохладной, и после двух суток в рабочем калико она казалась мне облаком. Мэри уложила мне волосы, заколола шпильками и повязала шаль. Я посмотрела в зеркало: оттуда на меня глядела бледная, осунувшаяся женщина с тёмными полукружьями под глазами, но спина её была прямой, а взгляд, стеклянный от бессонницы, приобрёл ту холодную, неподвижную остроту, которая бывает у людей, перешагнувших границу обычной усталости.

— Дик, ищи кэб!

— Госпожа, может, сначала поспите хотя бы час? — взмолилась Мэри, и в её голосе звучала неподдельная тревога.

— Нет, потом.

Спать я не могла. Не потому, что не хотела, а потому, что тело, измотанное двумя бессонными ночами, проскочило ту точку, после которой сон приходит сам. Я находилась в том странном, звенящем состоянии предельного изнеможения, когда мир вокруг кажется чуть более резким, чем обычно, звуки громче, краски ярче, а каждая мысль звучит в голове с хрустальной отчётливостью. Я знала, что расплата придёт, и тогда я свалюсь, как подрубленное дерево, но сейчас мне нужно было сделать ещё пару дел…

Кэб доставил меня к зданию Интендантства за двадцать минут. Массивное строение из портлендского камня, с колоннами и латунной табличкой у входа, смотрело на улицу с тем величавым равнодушием, которое свойственно учреждениям, распоряжающимся чужими деньгами. Дик остался у экипажа, а я поднялась по ступеням, придерживая подол, и вошла в вестибюль.

Внутри пахло чернилами, старой бумагой и тем особым, затхлым духом бюрократии, который одинаков во все века. За высокими конторками сидели клерки в чёрных сюртуках, склонившиеся над гроссбухами, и перья их скрипели с монотонной настойчивостью.