Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 3

Я снова потянула рукав ниже, морщась от пульсации метки. Мы наконец подошли к зданию института — серому, массивному, с бесконечными коридорами, пропахшими дезинфекцией и страхом.

В коридоре нас рассадили и выдали талончики. Я оказалась в числе самых последних, как и Кисе, которая не хотела ждать всех остальных.

— Уж лучше я буду самая последняя, — вяло проговорила она, разваливаясь на стуле и вытягивая длинные, стройные ноги, обтянутые чёрными джинсами.

Пробуждённые омеги немного менялись. Становились тоньше, грациознее. Черты лица утончались, бёдра расширялись, чтобы суметь родить крупное потомство для своего альфы. Грудь становилась больше, чтобы была возможность выкормить. Проще говоря, омега — это инкубатор для альфы.

Многие альфы так и считали: омеги нужны, чтобы выполнять функцию родильной машины, а потом они больше ни на что не годны. Удовольствие им доставить может обычная женщина, но, как правило, такие их не выдерживают, и альфы всегда пользуются именно омегами. Ведь удовольствие омега может получить только с альфой. А тех у кого пока нет истинного и им нужно пережить течку и не сойти с ума от жара пусть и не много, но они есть. Подавители сильно губят организм и их выписывают в самых крайних случаях.

Всё время, что провела на жёстком пластиковом стуле, было похоже на пытку. Я тряслась от страха. Пусть это был не первый мой осмотр, и я прекрасно понимала, что будет дальше. Но метка появилась и единственная надежда была на то, что остальных проверят дольше, и Лина уйдёт, оставив нас двоих. И моя метка не станет достоянием общественности.

Девочка передо мной зашла в кабинет и меня затрясло еще сильнее. Кажется вместе со стулом. Я старалась отвлечься кинула взгляд на дверь Клер еще пухленькая и круглая. По ней сразу было понятно, что она ещё не пробуждённая, и метки у неё нет. Она вышла абсолютно спокойная, даже с улыбкой.

Лина неожиданно отклеилась от стены и подошла к Кисе.

— Вы сможете добраться сами? У меня дела в клубе.

Кисе кивнула, показав большой палец и подмигнув.

— Доведу эту девчулю обратно, не переживай. Доберёмся в целости.

Лина в своей обычной манере не обратила внимания на жест ведь она слишком высокомерная для таких мелочей. Кивнула и махнула рукой остальным девочкам, которые кучковались в ожидании. Некоторые были счастливые, некоторые грустные, но все потянулись за ней обратно в институт. Тех, у кого была проверка, освобождали от пар, но вернуться за вещами и разойтись по общежитию всё равно обязывали. Чтобы прийти в себя после процедуры.

Я тяжело выдохнула. Когда пришла моя очередь, встала и чуть не упала. Ноги подкосились от страха.

Зайдя в стерильное помещение, я посмотрела на врача. Мужчина, сидящий за столом и заполняющий бумаги, был точно альфой. Чёрт. В прошлый раз проверяющая была омегой.

— Раздевайся, — сказал он сразу, не отрываясь от бумаг.

Шансов не было. Сейчас он увидит метку, внесёт в базу, и родители вечером… Я даже боялась представить, что меня ждёт. Они не оставят мокрого места от меня.

Мои родители в отличие от родителей Кисе были людьми. Когда в 10‑м классе вскрылась правда, что я омега, дома стоял оглушительный скандал. Отец ругался благим матом, обвиняя мать в измене, сестра и младший брат с тех пор изменили отношение ко мне не в лучшую сторону.

Я стала чужой в этой семье, хотя мы были родными по крови. Отец потащил на ДНК‑тест, и выяснилось, что я действительно дочь, просто во мне есть ген омеги, который проснулся. Врач пытался убедить их, что это счастье иметь дочь‑омегу, но родители ничего хорошего не видели. Идя домой, отец сказал, что не позволит позорить семью связью с каким‑то альфой. Если метка появится, они сорвут или выжгут её прямо на руке.

Я была под их опекой ровно до того момента, пока не попаду под опеку альфы. Никакой свободы. Никакой самостоятельности…

Я глотнула воздух и начала снимать одежду, молясь, чтобы этот альфа оказался сговорчивым и согласился скрыть правду.

Кисе шла рядом так, будто весь город принадлежал ей. Она умудрялась идти по бордюру, выставив руки в стороны, как канатоходка, и при этом ещё подпрыгивать. Легко, беззаботно, словно у неё внутри не было ни костей, ни страхов, ни чужих ожиданий.

— Ну что ты такая грустная… — протянула она, щурясь от солнца. — Эх… ну да… — закатила глаза театрально, как будто сама себе отвечала. — Не переживай ты так. Пробудишься ещё! Это же ммм… Ну как его там…

Она остановилась, щёлкнула пальцами в воздухе, подбирая слово, и ткнула в меня указательным пальцем, будто я была задачкой на семинаре.

— Позднее пробуждение. Во!

Я промолчала.

Не потому что не хотелось спорить. Нет.. спорить хотелось отчаянно, до дрожи, как будто словами можно было вернуть время назад и вырвать этот день из календаря. Я молчала потому, что язык стал тяжёлым. Потому что на нём будто лежала печать:не говори. Не произноси вслух, иначе это окончательно станет реальностью.

Запястье жгло даже под тканью. Метка пульсировала в такт шагам, и временами боль становилась такой острой, что в голове вспыхивали белые точки. Я ловила себя на том, что иду чуть боком, бережно держу левую руку ближе к телу, как раненый зверь. И не понимала какого черта она болит…

Так не должно было быть. Она болит в случаях когда появляется, когда встречаешь истинного и когда он при смерти. Но черт я его не встретила и боль когда истинный при смерти отличается от боли при появлении. На форумах так писали. Почему моя горит огнем я не знала.

Я не сказала Кисе про метку.

Мне хватило того, что сказал врач.

Он оказался несговорчивым. Не грубым. Хуже. Он был… злым. Уверенным в своей правоте, как будто моя жизнь — это просто пункт инструкции, а он стоит над ней с печатью и правом нажимать «разрешить» или «запретить».

«Скрывать факт наличия метки — это лишать какого-то счастливчика шанса на полноценную семью».

Счастливчика.

Я чуть не засмеялась тогда. Не от веселья, а от того тонкого, истеричного ощущения, когда внутри всё рвётся, но наружу нельзя. Потому что если сорвёшься, тебя размажут. В кабинете пахло хлоркой и чем-то металлическим, и мне казалось, что этот запах впитывается в кожу.

«Вы просто глупая девчушка, которая не понимает своего счастья обрести истинного».

Ага. Как же.

С моим везением «истинный» мог оказаться кем угодно, кроме нормального человека. И чем сильнее я пыталась удержаться за мысль «это может быть хорошо», тем больше она рассыпалась, как сухая бумага в воде.

Мы дошли до института, уже ближе к вечеру. Солнце стало ниже, а свет словно гуще, теплее. Д пытался обмануть нас. Вот, мол, всё спокойно, всё нормально, всё по-прежнему. Но мир уже сдвинулся. Я чувствовала это, как чувствуют трещину в фундаменте, стоя на ровном полу.

Я подняла сумку с учебниками и закинула её на плечо. Ремень болезненно врезался в ключицу и в этот момент телефон в кармане завибрировал.

Сначала тихо. Потом ещё раз. Настойчивее.

По спине прошёл холод. Не мурашки. А именно холод, как будто кто-то коснулся позвоночника ледяными пальцами. Пальцы похолодели и покрылись ледяным потом предчувствия. В аудитории вдруг стало темнее и точка опоры сдвинулась до пульсации в руке. Я сглотнула и поморщилась от сухости во рту.

Только бы не родители.

Я даже не осознала, что молюсь. Это было чем-то автоматическим, древним, почти животным: просьба в темноту. Но темнота, как всегда, не отвечала взаимностью.

На экране высветилось:мама.

Я нажала принять. Постаралась, чтобы голос звучал нормально.

— П-привет мам? Что случилось?..

И вместо «привет» я услышала отцовский голос.

Он даже не поздоровался. Он никогда не тратил слова на то, что считал ненужным. На ненужную дочь которую при наличии дома который нам выдало государство в качестве поддержки семьи в которой растет омега —выселили в общежитие. Что бы на глаза не попадалась и не портила всей семье настроение…