Казачонок 1861. Том 6 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 14

— И еще, — поднял он руку, не давая гулу разойтись. — Скоро он женится на Алене, приемной дочери Игната Ерофеевича Прохорова. Старый казачий род Сомовых и продолжится.

Алена стояла рядом со мной, я почувствовал, как у нее дрогнули губы. Она опустила глаза.

— Считаю сего мужа достойным, — подвел атаман. — Из полка одобрение получено. Теперь ваше слово, станичники. Принимаем Александра Сомова в станицу, в наш круг?

На какое-то время все стихло. И вдруг из круга прозвучал хриплый голос:

— А как же так, Гаврила Трофимыч? Он же басурманин был. Нынче крест поцеловал, а завтра что? Всех магометан к нам в казаки писать станем?

Следом услышал голос с обвинением:

— А мне что прикажешь? У меня сестру с малолетними детками летом порубили эти… нелюди! И ты мне говоришь, мол, принимай их в казаки!

Я узнал Пантелеймона, дядьку Семена Нестеренко, из-за стычки с которым прошлым летом суд собирали.

Поднялся гул, обсуждения, кто-то перекрикивал соседей.

— Тише! — рявкнул один из стариков. — Хватит галдеть. Вопрос серьезный.

Он шагнул вперед:

— Мы тоже его обсуждали, — сказал он, — и с какой стороны ни глянь — совет наш поддерживает принятие Сомова в общество.

— Да как же! А моя сестра, загубленная как? — выкрикнул казак из толпы.

Федор Карпович Куликов подался чуть вперед:

— Ты, Кузьма, горе свое не забывай, — сказал он ему, — да только не путай. Александр в том набеге не был. А вот что он достоин казаком называться, он уже многим то делом доказал.

— И Святое крещение он принял., — добавил из толпы дядька Захар. — Полгода к тому шел, не просто так. Батюшка нашего кого попало к купели не подведет.

Тот, кто первым про «басурманина» крикнул, опять было открыл рот, но рядом его дернул кто-то за рукав.

— Уймись ты, наконец, — прошипели ему.

Атаман подождал еще, не торопился.

— Ну кажись высказались, кто за, а кто и супротив. Теперь и голосовать можно. Ну что? Любо ли вам казаки принять в наш круг Сомова Александра?

В круге стали поднимать папахи одну за другой. Я прикинул примерно и выходило, что за принятие получается большинство.

— Кому не любо? — спросил он спокойно. — Говорите сейчас. Решать всем миром надо.

В воздух поднялась часть папах, В основном те, кто и бросался заявлениями.

И вдруг сначала с одного края круга кто-то выкрикнул, потом с другого, а следом чуть не вся площадь заголосила:

— Любо, братцы! Принять Сомова!

— Любо!

— Принять в наш круг!

Строев кивнул, будто иначе и не ожидал.

— Ну, так тому и быть! Большинство казаков «за»! — Сказал он. — Дмитрий, — повернулся к Гудке, — запиши в протокол количество голосов как положено. Документы выправь по всем правилам и передай Александру Сомову. И выписку сразу в Пятигорск отправляй.

Гудка кивнул в ответ. Аслан стоял немного растерянный, не зная, куда деть руки. Потом перекрестился и достаточно громко, со своим акцентом сказал:

— Благодарствую… станичники, за доверие. Не подведу!

Я выдохнул и широко улыбнулся. Посмотрел на Алену, на деда, поймал теплый взгляд Насти Тетеревой. Все они улыбались и искренне радовались за нашего Аслана, который с этого дня стал полноправным казаком.

Я поднял взгляд на небо и увидел на высоте метрах двухстах Хана. Он гордо парил, нарезая круги над станицей. Чуял пернатый друг мое напряжение, был готов в любой момент прийти на помощь, а теперь, судя по тому, как он начал показательно «рисовать» фигуры высшего пилотажа, ясно было, что он радуется вместе с нами.

Сегодня я поехал к Семену Феофановичу Турову. Встреча эта была важная сразу по нескольким причинам. После возвращения из Наурской у нас с ним уже прошло два занятия. За пропуски он меня, как водится, пожурил, но и выросшее мастерство отметил.

Не с пустого места оно взялось. Я с шашками теперь работал каждый день по часу, а то и по два. Даже в дороге, на привалах, этого дела не бросал.

Понимал я и другое: не так уж далеко то время, когда один пулемет сможет остановить казачью лаву или разметать солдатскую колонну. Но дело было не только в применении шашки в реальном бою. Она мне нужна не только для ближнего боя. Было во владении этим оружием что-то еще: уклад, смысл, если угодно, целая философия.

Почему меня занесло именно в этот мир, я до сих пор не понимал. Одни догадки, обрывки, пустые попытки сложить их во что-то цельное. Да только сколько ни гоняй такие мысли, жизнь все равно быстро возвращает на грешную землю.

Выселки Семена Феофановича встретили меня привычно: колодец с журавлем, выбитый до каменной твердости двор, колья, чурбаки, пучки соломы под навесом. Из трубы тянулся тонкий дымок, а у сарая, как и прежде, лежали деревянные палки разной длины.

Я только успел спрыгнуть со Звездочки и накинуть повод на коновязь, как дверь скрипнула.

— Здорово дневали, Семен Феофанович.

Он вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Худой, сухой, будто из цельного карагача вырублен. На первый взгляд старик стариком, а в глазах у этого отпетого казака все еще горел огонь.

— Слава Богу, Гришка, — буркнул он. — Чего морда нынче шибко умная? Али опять задумал чего?

— Да так, — усмехнулся я. — Поговорить надо о важном, вот и думаю, как подступиться.

— Важное у него, — передразнил он. — Вот простой ты, Гришка! Коли чего задумал, тебя с полуслова считать можно, будто книгу раскрытую.

Я только плечами пожал.

— Давай-ка сперва проверим, не забыл ли ты, как шашку в руках держать должно, а уж потом о важном своем растолкуешь.

— Добре, — ответил я и пошел к нему, разминая на ходу запястья.

Минут через десять рубаха уже прилипла к спине. Сначала бег по двору, потом стойки, шаги, уходы, короткие связки палкой. Видать, просто так меня Феофанович сегодня чай пить не посадит.

— Ноги, Гриша, — сухо бросил он. — А ты опять руками вперед полез и за ногами не следишь.

Я тут же получил палкой по кисти и почти сразу оказался на земле, пропустив хитрую подсечку.

— Видал? — прищурился он. — Коли ногами думать не умеешь, шашка тебе не поможет.

— Да помню я, Семен Феофанович.

— Помнит он! Ты не помни, ты делай, как учили. Чтобы даже без головы работало. Большая часть того, чему я тебя сейчас учу, у тебя должна работать, как у зверя, на одном лишь чутье.

Он перехватил палку во вторую руку и пошел на меня. Не спеша, будто лениво. Но я уже знал: за этой показной ленцой у него всегда прятался точный расчет. Так и вышло. Миг назад стоял напротив, а в следующий уже сбоку, и конец палки упирался мне под ребра.

— Убит, — спокойно сказал он.

Я только выдохнул.

— Еще раз.

После третьего такого «убит» я уже по-настоящему разозлился на себя и собрался. Вот тогда дело понемногу пошло. Не сказать, чтобы я начал выигрывать, но хотя бы перестал проигрывать ему всухую.

Наконец он махнул рукой.

— Хватит, Гриша, а то за чаем носом клевать станешь.

Мы умылись у колодца. Холодная вода сразу привела в чувство, я даже до пояса ополоснулся. Вытирал лицо висевшим тут же рушником, а Семен Феофанович уже пошел в дом и махнул мне рукой.

Отпив из кружки, он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ну, говори, чего такого важного привез. Только не растекайся мыслью по древу. У меня от длинных речей уши вянут.

— Ну, кажись, в таком замечен не был, — улыбнулся я. — Два дела у меня, Семен Феофанович, и оба между собой связаны.

Он кивнул.

— Помнишь, я еще до поездки в Наурскую говорил, что хочу собрать вокруг себя отряд из ровесников? Чтобы и подготовлены были хорошо, и плечо товарища боевого чувствовали.

— Помню. И что?

— А то, что теперь такая возможность не просто появилась. По отделу на это уже решение принято, из полка бумага пришла. Стану я потихоньку собирать казачьих сирот, с десяток, а то и полтора, и учить их воинской науке. Яков Березин возьмет на себя пластунское дело, да и старшим по присмотру за отрядом будет.