Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 9

На другом берегу царила паника. Свита Патрикеева, обрызганная его кровью, шарахнулась в стороны, кто-то упал, кто-то пополз на четвереньках прочь от воды. И от этого воины, наблюдавшие с этой стороны, засмеялись ещё громче.

Выстрел, снёсший голову Патрикееву, стал той самой точкой, после которой молчать было нельзя.

И я понимал — сейчас или никогда.

Я набрал в грудь воздуха, заорал.

— Слушайте! Слушайте все, кто ещё сохранил разум! У вас есть возможность! Последняя возможность спасти свои бессмертные души!

Я вскинул руку, указывая на небо, словно призывая Всевышнего в свидетели.

— Князья Андрей Углицкий и Борис Волоцкий преданы анафеме! Церковь отвернулась от них! Мы говорили вам это, но вы не слушали! — Я сделал паузу, давая словам впитаться. И мне казалось, я видел, как зашевелились ряды на том берегу, как пошел ропот.

— Вчера они повели вас в атаку, как скот на убой! — продолжал я рубить фразами. — И хоть вы сражались храбро, но правда не на вашей стороне! Правда здесь! С законным Великим князем Иваном Ивановичем! И там! — я снова ткнул пальцем в небо. — Бог всё видит и знает! Ваши воеводы не считаются с вашими жизнями! Для них вы — грязь под сапогами! Патрикеев думал, что он неприкасаемый, и где он теперь⁈ МЁРТВ! И то же ждёт остальных изменников! — Я перевёл дух и выкрикнул главное. — Приведите их к нам! Схватите бунтовщиков! Искупите вину перед Великим князем и Богом! Не губите души ради честолюбия братоубийц!

Мои слова упали на благодатную почву. На том берегу, в рядах, которые ещё вчера были единым войском, что-то надломилось.

Сначала послышались одиночные выкрики. Кто-то, видимо, осознал, в какую ловушку он попал. Страх быть проклятым, страх умереть без покаяния за дело, которое уже проиграно, оказался сильнее страха перед командирами.

— Вяжи их! — донесся до нас истошный вопль с той стороны.

— Измена!

И началось.

Мы стояли на нашем берегу и смотрели, как вражеский стан превращается в кипящий котел. Вспыхнули потасовки. Сначала робкие, но «огонь» бунта разгорался быстро. И я видел, как несколько человек схватились за сабли.

В тот момент у меня появилась надежда, что сейчас скрутят князей, приволокут их к лодкам, и эта проклятая война закончится здесь и сейчас, малой кровью.

Я видел, как группа воинов попыталась прорваться к шатрам командования. Видел, как опрокинули какую-то телегу, создавая баррикаду. Крики боли и ярости смешались в единый гул.

Но чуда не случилось.

Из глубины лагеря, от княжеских шатров, выдвинулся клин всадников. Чуть позже я узнал от Шуйского, что это были самые верные полусотни Углицкого и Волоцкого. Они врубились в толпу бунтовщиков, как нож в масло.

И началась резня.

С нашего берега было плохо видно детали, но суть была ясна. Плохо организованный бунт, захлебнулся. Тех, кто пытался прорваться к нам или поднять оружие против своих командиров, просто смели.

Через полчаса всё было кончено.

На песок у самой кромки воды выволокли несколько десятков человек. Их били, сбивали с ног, вязали руки.

— Господи… — выдохнул Семён за моей спиной.

Я знал, что сейчас будет.

Одна за другой, на виду у обоих войск, покатились головы. Это была показательная казнь. Жестокая демонстрация силы, призванная подавить любые ростки неповиновения.

Когда последнего казненного сбросили в воду, вражеский берег опустел. Войска оттянули вглубь леса, подальше от наших глаз и, главное, подальше от моих пушек.

— Может, ударим? — спросил подошедший Ярослав. — Пока они напуганы и перегрызлись?

Я посмотрел на него, потом на реку, потом на Шуйского, который тоже вопросительно глянул на меня.

Вместо меня ответил князь Бледный.

— Нет, — сказал он. — Нельзя.

— Отец, почему? — вскинулся Ярослав. — Самое время же!

— Посмотри на реку, — указал он на мутный поток. — Чтобы ударить, нам нужно перейти на тот берег. А брод, по которому их конница вчера перешла на наш берег узкий. Стоит нам сдвинуться и войти в воду, как они перестроятся. Углицкий выставит заслон лучников. И уже мы будем у них как на ладони. В итоге мы понесём такие же потери, как они вчера. Ты готов положить ещё тысячу-другую наших людей, сын?

Ярослав промолчал, отведя взгляд.

— Второе, — продолжил князь Бледный, и даже мне стало интересно, что он ещё скажет. — Время сейчас работает на нас. Мы стоим спиной к Москве. За нами стены Кремля, тёплые казармы для раненых, кузницы, склады. Провизия к нам идёт бесперебойно. Обозы подходят каждый день. А у них?

Он кивнул в сторону леса на том берегу.

— Они в поле. Провизию им нужно добывать грабежом окрестных деревень, а это озлобит народ. У них нет подвоза боеприпасов, нет нормальных лекарей. Рано или поздно голод и болезни сделают то, что не сделали мы.

— Значит, будем сидеть и ждать? — спросил Шуйский, но в его голосе уже слышалось согласие.

— Будем держать оборону, — поправил Бледный. — Пусть они нервничают. Пусть они делают ошибки. Мы свою позицию заняли, и она выигрышная. А лезть на рожон, на мой взгляд, это глупость.

Алексей кивнул.

— Согласен. Будем стоять тут. А Углицкому рано или поздно придётся либо атаковать снова, и тогда мы его встретим, либо уходить. Что, к слову, тоже неплохо. Ему придётся распределить силы, и тогда мы уничтожим Углицкого и Волоцкого поодиночке.

Я не совсем понял логику Шуйского, так как считал, что нам наоборот невыгодно, если князья уйдут в свои вотчины. Ведь враги Москвы тут же начнут стекаться к ним. Литва, татары, ливонцы… И тогда междоусобная война будет очень долгой и, что хуже, кровопролитной.

Но возражать Шуйскому на людях я не стал, решив рассказать ему моё видение ситуации чуть позже, а заодно и послушать его.

* * *

Мы разошлись по своим делам.

В первую очередь я направился проведать боярина Бельского. Он лежал на топчане, укрытый шкурами. Рядом сидел его слуга, с тревогой вглядываясь в лицо господина.

— Как он? — спросил я шёпотом, подходя ближе.

— В жар его кидает, потом в озноб. Пить просит.

Я присел на край топчана. Приложил тыльную сторону ладони ко лбу боярина.

— «Горячий», — подумал я. Лихорадка началась, как я и опасался. Хотя это была нормальная реакция организма на тяжёлую травму и вмешательство, но грань между «нормально» и «сепсис» была очень тонкой. Но проверив дренаж и рану, не увидел чего-то, что должно было меня насторожить.

Затем я взял его за запястье. Пульс частил, но был наполненным, ритмичным. Это вселяло надежду. Сердце справлялось.

Я вздохнул.

— Найди кого-нибудь из знахарей, пусть надерут коры ивы молодой. Отвар сделайте крепкий.

— Ивовой? — переспросил слуга.

— Да. Она жар сгоняет и воспаление снимает. Поить его этим отваром. И водой с мёдом, чтобы силы были. И рану не тревожь пока, повязку не трогай, если не промокнет.

Слуга закивал, запоминая.

В тот момент я подумал, а не лучше ли было и впрямь ампутировать руку? Так у него было куда больше шансов выжить.

Глава 5

Прошло двое суток с того момента, как я сделал тот выстрел, который, как мне казалось, должен был поставить точку, но по факту стал лишь жирной запятой в этой кровавой летописи.

Князь Иван Юрьевич Патрикеев был мёртв. И вести из Кремля приходили отрывочные, но красноречивые. В Москве хватали всех. Родственников Патрикеева, ближних и дальних, его слуг, даже тех, кто просто имел несчастье вести с ним дела в последние недели. Порубы под Кремлём, и без того не пустовавшие, теперь были забиты под завязку.

Плач стоял, наверное, до небес.

Но жалел ли я их?

Я стоял у своего шатра, глядя на серые воды реки, и задавал себе этот вопрос. Наверняка там были женщины, старики, возможно, даже дети. В моей прошлой жизни, полной гуманизма и прав человека, это назвали бы варварством.