Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 6

— Наш уговор остается в силе, но есть изменения, — сказал Император, и его голос прозвучал холодно и официально.

Он поднял телефонную трубку — черный аппарат стоял на краю стола, выглядя несколько нелепо среди старинных фолиантов и побелевших от времени черепов Тварей.

— Приведите ее! — коротко приказал он кому-то на другом конце провода и положил трубку.

Минута прошла в тягостном молчании. Император смотрел на меня, а я смотрел на него. Пропасть между нами ширилась. Я был мошкой перед великаном, пешкой перед королем, которой вряд ли суждено стать ферзем.

Дверь снова открылась. В кабинет вошел Волховский, а за ним — испуганная девочка лет тринадцати или четырнадцати.

Она была как две капли воды похожа на Веславу. Те же высокие скулы, те же пронзительные голубые глаза, те же густые волосы, заплетенные в косу. Те же тонкие черты лица, та же горделивая осанка — впрочем, сейчас она была скорее испуганной, чем горделивой. Девочка смотрела на меня огромными, полными страха глазами, словно я был Тварью, явившейся, чтобы ее сожрать.

— Добрый день, отец! — тихо сказала она и умолкла.

Ее голос дрогнул, и я увидел, как ее руки — маленькие, детские — нервно теребят подол платья. Она боялась. Боялась своего отца, боялась этого кабинета, боялась меня.

— Ты уже знаком с моей средней дочерью Виданой, — Новгородский улыбнулся, но улыбка получилась вымученной, неестественной. — Она станет твоей женой!

Видана попятилась назад, словно ее ударили. Голубые глаза расширились от ужаса, и она посмотрела на меня — так, как смотрят на палача. На человека, пришедшего отнять твою жизнь.

Но девочка промолчала. Не закричала, не заплакала, не попыталась убежать. Просто стояла и смотрела, и в ее глазах читалось смирение — смирение жертвы, привыкшей подчиняться воле сильнейшего.

— Но ей даже шестнадцати лет еще не исполнилось! — возмутился я, не сдержавшись.

Мой голос прозвучал громче, чем я хотел. Громче, чем дозволено в присутствии Императора. Но я не мог молчать. Не мог смотреть на эту испуганную девочку и думать о ней как о своей будущей жене.

— Не сейчас, Олег, успокойся, — князь поднял руку, жестом призывая меня к молчанию. — Свадьбу сыграем после того, как ей исполнится восемнадцать, и она вернется с Игр.

Он подал знак Волховскому, и старик бережно положил руку девочке на плечо. Видана вздрогнула от его прикосновения, но позволила вывести себя из кабинета. Дверь закрылась за ними бесшумно, словно они были призраками.

— А пока резвись с кем тебе вздумается, — добавил Новгородский, и в его голосе мелькнул отзвук привычной иронии. — Главное — ублюдков не плоди!

Он откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, испытующим, словно он взвешивал меня на невидимых весах — соотносил мою ценность и лояльность.

— Псковскому княжеству нужен правитель, — твердо сказал он. — Хватит размахивать мечом в детской песочнице — пора браться за реальные дела.

Детская песочница. Так он назвал Полигон. Место, где я провел последние месяцы, сражаясь за жизнь. Место, где я убивал и едва не был убит. Место, которое превратило меня из наивного мальчишки в того, кем я стал. Для Императора это была всего лишь песочница. Игра для детей. Развлечение для тех, кто еще не дорос до настоящей власти.

— С моей помощью Веслава собрала хорошую команду администраторов, — продолжил Новгородский. — Но поначалу тебе будет сложно справляться с зависимыми князьями, поэтому рядом с тобой будет представитель Совета.

Волховский. Я понял это сразу, еще до того, как он произнес имя. Старый лис станет моей тенью, моим вторым «я». Ментор, телохранитель, соглядатай и помощник в одном лице. Чтобы подкрепить авторитет юного апостольного князя, которого все князья Псковского княжества считают бастардом и выскочкой.

— А если я откажусь? — нагло спросил я, презрев совет Волховского.

Слова вырвались сами собой — дерзкие, вызывающие, неразумные. Я знал, что не следует так говорить с Императором. Знал, что каждое неосторожное слово может стоить мне головы. Но не мог промолчать. Не мог просто сидеть и кивать, соглашаясь со всем, что мне говорят.

Взгляд Новгородского налился сталью. Его глаза — еще мгновение назад усталые и печальные — превратились в два ледяных озера. Давление аура Императора усилилось, и виски пронзила раскаленная спица.

— У тебя есть выбор, — сказал он медленно, чеканя каждое слово.

Имрератор открыл лежащую на краю стола черную папку. Кожа была мягкой, дорогой, с тисненым золотым двуглавым орлом на обложке — символом императорской власти. Из папки князь достал два пергамента, на которых мерцали оттиски княжеской рунной печати и положил оба документа передо мной.

Я смотрел на них, не решаясь прикоснуться. Смотрел на аккуратные строчки и рунные печати, которые гарантировали подлинность и нерушимость написанного. Два пути. Два будущих — столь разных, столь несовместимых, что выбор между ними казался невозможным.

Время замерло. Я поднял глаза и встретился взглядом с Императором. В его глазах, холодных и беспощадных, я прочитал вопрос. Вопрос, от ответа на который зависела вся моя дальнейшая жизнь. Вопрос, который требовал немедленного решения.

— Перед тобой два документа: Отречение от княжеского титула и уход в клирики и Расторжение контракта наставничества на Имперских Играх, — сказал Император и рывком наклонился вперед, опершись локтями на стол. — Какой из них ты подпишешь⁈

В последний путь Веславу проводили в Новгородском Кремле. Церемония началась на закате, когда багровое солнце опустилось за древние стены, окрасив серое небо в цвет запекшейся крови. На прощание пригласили лишь близких родственников, коих у Новгородских было не очень много — династия правителей Империи всегда отличалась немногочисленностью, словно сама судьба прореживала их ряды, не позволяя княжескому роду разрастись до неуправляемых размеров.

Погребальный костер лизал огромными горячими языками черное небо и отбрасывал оранжевые тени на лица собравшихся. Дубовые поленья, вымоченные в масле и пропитанные ароматными смолами, горели ровно и жарко, источая густой, тяжелый дым, который поднимался к звездам, унося душу Веславы в небесные чертоги предков.

Я стоял в первом ряду, как и полагалось безутешному вдовцу, и глядел на танцующие языки пламени. Огонь завораживал — древний, первородный, не знающий пощады и сострадания. Он пожирал тело моей жены с такой же равнодушной жадностью, с какой поглотил бы любую другую плоть — будь то святой или грешник, князь или нищий.

Память услужливо подсунула образ Ярослава Тульского, рыдающего перед таким же костром, в котором горела Бояна. Я помнил, как слезы струились по его искаженному горем лицу, как плечи парня сотрясались от беззвучных рыданий, как он пытался сдержаться и не мог — любовь к погибшей невесте была сильнее гордости и княжеского достоинства.

Мои глаза оставались сухими. Взгляд был направлен в бушующее пламя — я старался не встречаться взглядами с матерью Веславы и ее сестрами. Княгиня Новгородская стояла по правую руку от Императора — высокая, прямая, с застывшим как мраморная маска лицом. Ни единой слезинки не скатилось по ее бледным щекам.

Она смотрела на погребальный костер с таким выражением, словно созерцала нечто досадное, но не заслуживающее особого внимания — вроде разбитой вазы или испорченного платья. Десятилетия при императорском дворе научили ее скрывать чувства так глубоко, что порой казалось — их и вовсе не существует.

Младшая сестра Веславы, княжна Василина, напротив, плакала открыто и безутешно. Ее хрупкие плечи вздрагивали, из груди вырывались судорожные всхлипы, и она то и дело прижимала к лицу тонкий кружевной платок, насквозь промокший от слез. Она была совсем юной, и смерть старшей сестры стала для нее первым настоящим столкновением с неумолимой жестокостью мира ариев.