Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 28

Она развернулась к нему, скрежетнув хитином по камням, и снова атаковала — на этот раз обеими клешнями сразу, пытаясь зажать Алекса в смертельные тиски. Левая клешня метнулась низко, целя в ноги, правая — высоко, по дуге, нацеленная в голову.

Алекс отпрыгнул назад, и правая клешня с лязгом сомкнулась в пустоте, но левая чиркнула по бедру, разорвав ткань штанов и оставив длинную кровоточащую царапину. Волховский зашипел от боли, но не остановился — крутнулся на опорной ноге и обрушил меч на клешню сверху вниз, вкладывая в удар весь вес тела.

На этот раз клинок попал точно в сочленение. Хитин треснул, из-под него брызнула голубая жидкость — кровь Твари, маслянистая, густая, с резким запахом, от которого перехватывало дыхание. Она пронзительно взвизгнула и резко отдернула клешню.

Алекс сместился вправо, обходя Тварь по кругу и не давая ей развернуться полностью. Она отступила к центру клетки. Поврежденная клешня подрагивала, из сочленения сочилась голубая кровь, но существо не собиралось отступать. Его алые глаза следили за каждым движением Алекса, а хвост с ядовитым шипом мерно покачивался из стороны в сторону, словно маятник.

Тварь снова бросилась в атаку. На этот раз она использовала другую тактику — припала к полу, прижав хвост к спине, и рванулась вперед всем телом, пытаясь сбить Алекса с ног. Он высоко подпрыгнул, и Тварь пронеслась под ним, скрежеща хитином по камням.

Тварь развернулась и на мгновение замерла. Теперь она была разъярена — по-настоящему, слепо, безудержно. Голод, боль и врожденная ненависть ко всему живому слились в ней в единый пульсирующий клубок первобытной ярости. Неоновое свечение на контурах панциря стало ярче, а алые глаза полыхнули багровым огнем.

Она атаковала яростно и беспорядочно — клешни, жвала и хвост работали одновременно. Алекс уклонялся, отступал и парировал удары мечом, но Тварь давила, не давая ему ни секунды передышки. Парень оказался в эпицентре настоящего шторма из хитина и стали.

Хвост хлестнул его по ребрам, Алекс вскрикнул, и на его левом боку вспухла кровавая полоса. Правая клешня ударила по мечу, его развернуло, и он едва удержал клинок в руках. Жвала щелкнули в сантиметрах от его лица, и Волховский едва увернулся.

Несмотря на явное преимущество Твари в силе, Алекс не сдавался. Его движения были текучими, перетекающими одно в другое, без рывков и остановок — как вода, обтекающая камни. Он сражался не пытался противостоять силе силой, не лез в лобовые атаки, а уходил от выпадов, кружил вокруг Твари, нащупывая слабые места и нанося быстрые, точные удары.

Каждый раз, когда Тварь делала паузу, его клинок находил цель. Две ее левые лапы волочились по камням, оставляя за собой дорожки голубой крови. Хвост надломился у основания и кровоточил. Она уже не бросалась в безудержные атаки, а двигалась, прижимаясь к земле и прикрывая поврежденный бок здоровыми лапами.

Но Тварь тоже не оставалась в долгу. На теле Алекса было уже несколько ран — неглубоких, но болезненных и кровоточащих. Длинная царапина на бедре, багровая полоса на ребрах, рваный порез на левом плече, оставленный кончиком жвала. Его обнаженный торс был покрыт красными потеками крови, которые смешивались с маслянистыми пятнами голубой крови Твари.

Я наблюдал за боем, закусив нижнюю губу и намертво вцепившись пальцами в толстые прутья решетки. Они побелели от напряжения, а ржавчина оставляла на коже бурые следы, похожие на засохшую кровь. Каждый удар, пропущенный Алексом, отзывался во мне болью — острой, физической, словно это мою кожу рассекали хитиновые жвала. Каждый его вскрик заставлял меня стискивать челюсти до зубовного скрежета.

Человек и порождение Прорыва кружили по арене, нанося друг другу раны, и Алекс постепенно слабел от потери крови и терзающей его боли. А Тварь, несмотря на повреждения, все еще была опасна. Ее движения стали экономнее и расчетливее — инстинкт хищника подсказывал ей, что добыча слабеет.

Волховский понимал, что проигрывает. Я видел это в его глазах — в них появилось то самое выражение, которое я столько раз замечал у ариев на Играх в последние минуты перед отчаянным, безрассудным поступком. На его лице возникло выражение человека, загнанного в угол, которому нечего терять.

Алексей перестал кружить. Остановился, расставил ноги шире, перехватил меч двумя руками и встал лицом к Твари, а затем бросился в лобовую атаку. Он прыгнул прямо на Тварь, не уклоняясь и не маневрируя, подставив незащищенную грудь под удар. Острые жвала разошлись в стороны, открыв оскаленную пасть, и в этот момент Алекс нанес удар.

Меч вошел Твари в глотку — глубоко, по самую рукоять. Клинок пробил мягкие ткани за жвалами — единственное место, не защищенное хитиновым панцирем — и вышел с обратной стороны головы, пронзив хитиновый череп насквозь. Из раны хлынула голубая кровь — горячая, дымящаяся, с резким запахом, от которого перехватило дыхание.

Тварь вздрогнула всем телом, взвыла, осела на камни, в затем ее полный боли и ярости вой перешел в тонкий визг, от которого заложило уши. В последнем, отчаянном усилии она судорожно сомкнула жвала на груди парня. Зазубренный хитин прорвал кожу словно бумагу, резанул по ребрам с мерзким, влажным хрустом — и Алекс страшно закричал.

— Тащите узника внутрь! — приказал я ожидающим за спиной гвардейцам, и одним ударом сорвал засов с двери.

Я ворвался внутрь клетки, сделал скачок, и оказался за спиной Алекса в тот момент, когда жвала разжались. Его тело упало мне в руки, и я рывком оттащил его от содрогающейся в агонии туши. Красная кровь текла из ран на груди, оставляя темные дорожки на животе, заливая мои ноги.

Алекс стонал от боли — хрипло, надрывно, сквозь стиснутые зубы, но меч из руки он не выпустил. Пальцы судорожно сжимали рукоять, он держал ее крепко, как учили, как было вбито в сознание за годы тренировок с прадедом: никогда не выпускай оружие, пока жив. Никогда! Ни при каких обстоятельствах!

— Руби ему голову! — крикнул я, подтолкнув Алекса к стоящему на коленях человеку с мешком на голове, которого крепко держали двое гвардейцев. — Это полукровка, убийца, приговоренный к смерти!

— Я не стану убийцей! — прохрипел Алекс, и попытался высвободиться из моей хватки.

Он покачнулся, и я крепче вцепился в него, не давая упасть. Его тело было горячим и мокрым от крови, мышцы дрожали от напряжения и боли, а сердце билось так часто, что удары сливались в одну сплошную вибрацию. Я чувствовал его боль — не через рунную связь, а через его мелкую дрожь и сбивчивое дыхание.

— Убей! — заорал я ему в ухо, и мой крик отразился от каменных стен, загремев по залу оглушительным эхом. — Ты арий или удов безрунь⁈ Убей или сдохнешь от потери крови!

Алекс застонал. Его тело напряглось в моих. Я чувствовал его внутреннюю борьбу — борьбу между тем, кем он был, и тем, кем должен был стать. Между идеалами, которые он лелеял, и реальностью, которая требовала от него действия.

Я мог бы взять руку парня в свою и убить преступника одним ударом. Мог бы направить его клинок, вложить свою силу в его ослабевшие мышцы и закончить все за долю секунды. Это было бы милосерднее — и для Алекса, и для приговоренного, но мой план был иным. Решение этот удов идеалист должен был принять самостоятельно.

Гвардейцы стояли неподвижно, удерживая узника на коленях. Их лица были каменными — на них не проявлялось ни сочувствия, ни отвращения, ни интереса. Они участвовали в подобных сценах не в первый раз. Для них это была рутина — такая же привычная, как смена караула или утренняя поверка.

— Я ненавижу тебя, Псковский! — провыл Алекс, и его голос был полон такой муки, такого надрыва, что у меня перехватило горло.

Медленно, мучительно, с протяжным стоном — Алекс занес меч над шеей коленопреклоненного узника.Его руки тряслись. Клинок дрожал в воздухе, описывая мелкие круги, и капли крови Твари срывались с лезвия, падая на мешок, прикрывающий голову приговоренного. Через несколько секунд он закричал и снес голову жертвы одним точным ударом.