Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 12

Я обвел строй долгим, тяжелым взглядом. Взглядом человека, который принял решение и не собирался от него отступать.

— Завтра сюда съедутся все арии нашего княжества, — объявил я, переходя к более практичным вопросам. — Это будет большое событие. Важное событие для нас всех. Вечером жду командиров с докладом о мерах по обеспечению безопасности встречи! Завтрашний день должен пройти идеально. Без инцидентов. Без сюрпризов. Без крови — если только кто-то не решит ее пролить первым!

Тишина длилась мгновение — короткое, до того момента, пока гвардейцы осознали, что я закончил свою короткую речь.

— Служу Псковскому Княжеству! — одновременно гаркнули они, словно по команде.

Их голоса слились в единый рев — мощный и оглушительный. Рев сотни глоток, произносящих древнюю клятву верности. Рев бойцов, которые приняли нового князя — пусть неохотно, пусть со страхом, но приняли.

— Служу Империи! — выкрикнул в ответ я, и мой голос перекрыл эхо их слов.

Князь служит Империи, а гвардия служит князю — цепь замыкается. Я стал звеном в этой цепи и занял место, которое еще вчера принадлежало человеку, убившему мою семью. Ирония судьбы была жестокой. Но я давно привык к жестокости.

Строй распался по моему знаку. Гвардейцы расходились по своим постам, и я смотрел им вслед, чувствуя облегчение и усталость одновременно. Первый шаг был сделан. Первое испытание пройдено. Теперь меня ждали другие — более сложные, опасные и интригующие.

Козельский материализовался рядом, словно из воздуха.

— Мудрое решение, мой князь, — тихо сказал он. — Не все бы на вашем месте смогли переступить через личное ради общего.

Я не ответил. Просто кивнул и направился во дворец. Мне хотелось остаться в одиночестве хотя бы на короткое время. Ноги несли меня сами — по уже знакомым коридорам, мимо портретов давно умерших предков, мимо слуг, склоняющихся в глубоких поклонах. Несли в княжеский кабинет.

Завтра мне предстояло сыграть важную роль еще в одном спектакле. Роль скорбящего сына, проливающего слезы над прахом отца — того самого отца, которому я собственноручно отрубил голову. Роль юного, но решительного апостольного князя, готового защитить свой трон от любых посягательств.

В том, что посягательства будут, меня убедил старик Волховский. Он был уверен, что горячие головы обязательно найдутся, несмотря на поддержку Императора. Отчаянные, жадные до денег и власти, искатели удачи находились всегда.

Это была еще одна славная традиция, доставшаяся нам в наследство от воинственных предков. Традиция убивать тех, кто слаб. Традиция брать силой то, что не дают по праву. Традиция проверять на прочность каждого, кто осмеливается возвыситься над толпой.

Я был намерен пройти эту проверку.

В кабинете Апостольного князя Псковского было неуютно. Видимо, это помещение не обновляли со времен, когда княжеством правил мой биологический дед или даже прадед — эпохи сменялись, люди рождались и умирали, а древние каменные стены оставались неизменными, храня память о тех, кого уже давно не было в живых.

Камни хранили холод веков — казалось, они впитали в себя стужу сотен зим и теперь медленно, неохотно отдавали ее обратно. Даже разожженный камин в углу не мог справиться с этим могильным холодом — поленья потрескивали, оранжевые языки пламени плясали за чугунной решеткой, но не грели.

Гобелены, закрывающие грубую кладку, были по-своему великолепны и украсили бы залы Псковского исторического музея. Под ногами расстилался огромный ковер — настоящее произведение искусства, сотканное, судя по орнаменту, где-то в Персии несколько веков назад. Ворс был таким густым и мягким, что ноги утопали в нем по щиколотку, а замысловатый узор из переплетенных цветов и геометрических фигур завораживал взгляд.

Мебель была вырезана из натурального дуба — массивная, тяжелая, рассчитанная на века. Письменный стол, за которым Апостольные князья Псковские работали на протяжении столетий, мог бы выдержать удар штурмового тарана. На столе царил относительный порядок — стопка газет, письменный прибор из малахита, чернильница с пером, которым, вероятно, никто не пользовался уже много десятилетий, и черный телефонный аппарат, сделанный так же добротно, как и все в этом кабинете.

Кресла и стулья с высокими резными спинками, украшенными гербами Рода Псковских, были расставлены в строгом порядке, словно солдаты на параде. Шкафы, расставленные вдоль стен, прогибались под тяжестью книг, папок и бесчисленных сувениров — собранных поколениями князей. Каждая вещь наверняка имела свою историю, каждая была памятью о каком-то событии, визите, договоре или союзе. Но теперь они превратились просто в пыльные безделушки, занимающие место и собирающие паутину в углах.

Каждый предмет мебели занимал свое место, определенное, видимо, еще при первых владельцах этого кабинета.

Бронзовые канделябры, потемневшие от патины, стояли по углам и на массивном письменном столе. Когда-то в них горели тусклые восковые свечи, теперь же комнату заливал ровный электрический свет. Телевизор на стене выглядел особенно нелепо — огромная черная панель в пластиковом корпусе висела прямо над гобеленом с изображением речного сражения.

Современные технологии бесцеремонно вторглись в этот музей прошлого, и диссонанс между древностью и современностью раздражал — словно кто-то пытался скрестить ежа с ужом, получив в результате нечто несуразное и противоестественное.

Я прошел к креслу и сел. Оно оказалось мягким и удобным. Высокая, вогнутая спинка поддерживала позвоночник, а удобные подлокотники позволяли полностью расслабить руки. Я откинулся на спинку, и взял из стопки приготовленных свежих газет верхнюю.

На первой странице был напечатан портрет князя Псковского — моего биологического отца, человека, которого я собственноручно лишил жизни. С газетной полосы на меня смотрело холодное, властное лицо с глубоко посаженными глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Фотография была парадной — князь был запечатлен в полном церемониальном облачении, с орденами на груди и выражением величественного спокойствия на лице.

Под портретом располагалось короткое сообщение о гибели его и жены в Прорыве под Псковом. «Трагическая смерть», «героическая гибель при защите подданных», «невосполнимая утрата для княжества» — журналисты не скупились на громкие слова. Строчки сливались перед глазами в бессмысленный набор букв, но я заставил себя дочитать до конца.

Указ Императора о награждении князя орденом Олега Мудрого посмертно занимал всю первую полосу — десятки строк витиеватых формулировок о заслугах перед Империей, о верности долгу, о светлой памяти. Официальная версия событий, тщательно выстроенная и отшлифованная до блеска. Ложь, покрытая золотой краской благодарности.

Я выругался сквозь зубы и отбросил газету в сторону. С первой полосы следующей газеты на меня смотрела Веслава. Под ее портретом в траурной рамке была напечатана еще одна статья о «трагической гибели в сражении с Тварями», еще один поток верноподданнического словоблудия.

Теперь перлюстрация прессы превратилась в мою обязанность. Каждое утро мне предстояло читать свежие газеты, отслеживать настроения в высшем обществе и следить за тем, как средства массовой информации формируют образ Империи. Я должен был отслеживать слухи и сплетни, выявлять недовольных и потенциальных заговорщиков, и контролировать информационное поле своего княжества. Моя жизнь отныне состояла из обязанностей — бесконечных, тяжелых, давящих на плечи незримым грузом.

Правы были предки: тяжел ты, шлем Святого Олега. Эту пословицу я слышал еще в детстве, но только сейчас начал понимать ее истинный смысл. Власть была не привилегией, а бременем. Не наградой, а наказанием. Не свободой, а самыми крепкими оковами, которые только существовали на свете. Князь был рабом своего княжества — его тело, его время, его жизнь принадлежали не ему, а тысячам подданных, которые рассчитывали на его защиту и мудрость.