Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 1

Зимой Полигон выглядел совсем иначе, чем осенью, когда я покинул Игры Ариев. Тогда деревья были раскрашены в золото и багрянец, а воздух пах прелой листвой и дымом погребальных костров. Теперь же все вокруг было сковано ледяным панцирем — припорошенные инеем великаны стояли как немые стражи, протягивая к серому небу свои черные костлявые пальцы.

Над головой разлилась серая хмарь — непроницаемая, тяжелая, давящая на плечи невидимым грузом. Казалось, что небо опустилось ниже, придвинулось к самой земле, словно исполинский пресс, готовый раздавить все живое.

За прошедший месяц я не видел ни единого проблеска солнца — только бесконечную серость, сливающуюся с заснеженной землей в единое монохромное полотно. Горизонт терялся в этой серости, размывался, и создавалось жуткое ощущение, что мир сжался до размеров тринадцатой Крепости наставников, а за ее стенами не осталось ничего, кроме пустоты и холода.

За двадцать семь ночей я истребил не меньше пары дюжин высокоранговых Тварей — и каждый раз надеялся, что следующая окажется сильнее меня. Что когти или клыки очередного чудовища положат конец фарсу, в который превратилась моя жизнь. Но судьба упорно хранила меня, и я возвращался с каждой охоты целым и невредимым, с новыми шрамами на теле, но живым.

Другие наставники смотрели на меня с плохо скрываемым изумлением. Они не понимали, зачем я изматываю себя ночными вылазками, зачем рискую жизнью в одиночных охотах на Тварей. Они не понимали, что каждый такой бой был для меня отдушиной. Единственным способом забыться, единственным лекарством от боли, которая грызла меня изнутри.

Предстоящее завтрашнее свидание с Веславой в подаренном нам Императором поместье недалеко от Полигона пугало меня больше, чем сражение с дюжиной Тварей. Три дня увольнительной — целых три дня наедине с женщиной, которую я не любил, не хотел и не понимал. Три дня притворства, три дня механической близости с красивой фарфоровой куклой, которая смотрела на меня холодными равнодушными глазами и считала секунды до окончания каждого соития.

Утренняя тренировка началась еще до рассвета, когда небо на востоке едва тронула бледная полоса света. Все остальные наставники еще спали — отдыхали после вчерашнего вечера у костра, где делились рассказами о прошлых Играх и пили горячий сбитень с медом.

Я никогда не присоединялся к их посиделкам, предпочитая коротать время в одиночестве, и очередную бессонную ночь провел так же. Стены давили, потолок казался слишком низким, а воздух — слишком густым. Всю ночь я метался по комнате как зверь в клетке, пока наконец не вышел во двор с первыми рассветными лучами — навстречу ледяному ветру и серому рассвету.

Гдовский уже ждал меня. Он всегда ждал меня по утрам — словно чувствовал, что мне нужна тренировка, нужен бой, нужна боль, способная заглушить другую боль. Мой бывший наставник стоял неподвижно, словно высеченный из камня монумент, и только облачка пара при каждом выдохе выдавали в нем живое существо. На суровом обветренном лице застыло привычное насмешливое выражение, знакомое мне еще со времен Игр.

Мы были раздеты по пояс, несмотря на мороз, и от разгоряченных тел шел густой пар, стелющийся над утоптанным снегом белесыми облачками. Это была традиция — сражаться с обнаженным торсом, чтобы чувствовать каждое движение воздуха, каждое касание клинка, каждую царапину на коже. Боль была лучшим учителем, чем любые слова.

Мороз убил бы обнаженного безруня за несколько минут, но рунная сила, бурлившая в моих жилах, не давала замерзнуть. Она текла по венам расплавленным золотом, согревая изнутри и наполняя каждую мышцу живительным теплом. После казни Псковского, получив десятую Руну, я стал еще сильнее, быстрее и опаснее. Но от этого было только горше.

Наши мечи скрестились в первый раз, и по двору разнесся звон металла о металл — чистый, звонкий, разрезающий утреннюю тишину как нож масло. Это были не затупленные учебные клинки, а боевые — острые как бритва полосы закаленной стали, способные рассечь человека от макушки до паха одним точным ударом.

Гдовский атаковал первым — совершил быстрый выпад, который я едва успел отбить. Его меч скользнул вдоль моего клинка, высекая россыпь искр, и ушел в сторону. Я тут же контратаковал, целясь в открывшееся плечо, но наставник исчез.

Пространство передо мной схлопнулось, и Гдовский материализовался за моей спиной. Я почувствовал движение воздуха кожей спины и крутанулся на месте, подставляя клинок под меч, который должен был снести мне голову. Раздался звон металла, полетели золотые искры, и мы разошлись на два шага.

Мы кружили по двору в смертельном танце, не уступая друг другу. Наши клинки сталкивались снова и снова, рождая золотых всполохи, звенели и пели свою страшную песню. Со стороны это зрелище, наверное, выглядело завораживающе — две неоновые вспышки то сливались воедино, то разлетались в стороны и рождали вокруг себя каскады огненных искр.

Бой был похож на танец опытных партнеров, которые изучили друг друга до мельчайших деталей. Мы читали намерения друг друга по едва заметным движениям глаз, по напряжению мышц, по перераспределению веса с одной ноги на другую. И каждую секунду кто-то из нас мог погибнуть, потому что в наших руках горели боевые клинки.

Одна ошибка — и не сносить кому-то из нас головы. Эта мысль не пугала — скорее бодрила, заставляла сосредоточиться, отгоняла все посторонние мысли. Здесь и сейчас существовали только два меча, два тела и бесконечное множество способов умереть. Здесь не было места Забаве, Веславе, мертвому семье и пустому княжескому трону. Только сталь, кровь и адреналин.

Гдовский исчез снова — растворился в воздухе, как призрак на рассвете. Игра в пятнашки продолжалась. Я напряг все чувства, пытаясь уловить малейшее возмущение в потоках рунной силы, малейшее дуновение воздуха, которое выдаст позицию соперника, но угадать, где именно появится противник в следующую секунду было сложно.

Удар обрушился сверху — жесткий, быстрый и смертоносный. Я едва успел поставить блок, приняв меч на крестовину гарды. Сила удара была такой, что мои подошвы заскользили по камням. Гдовский навалился сверху, давя всем весом, и его лицо оказалось в паре сантиметров от моего.

— Злишься, — констатировал он, не ослабляя давления. — Это хорошо. Злость дает силу. Но она же и убивает.

Я отбросил его в сторону мощным рывком и тут же атаковал серией быстрых ударов, слева, справа, снизу, сверху. Гдовский уверенно парировал каждый, но отступал — шаг за шагом, пока не уперся спиной в каменную стену.

И тогда он снова исчез. А потом ударил снизу. Гдовский выпрыгнул из-под ног словно призрак из могилы и рубанул меня по ногам. Я подпрыгнул, пропуская клинок под собой, и в прыжке нанес удар сверху. Клинки столкнулись в воздухе, и нас отбросило друг от друга.

Мы приземлились одновременно — я на ноги, он на колено, и снова бросились друг на друга. Снег взметался из-под ног белыми фонтанами, искры летели от столкновения клинков, пар от наших тел смешивался с морозным воздухом.

Точность движений была критически важна. Я двигался на пределе возможностей, выжимая из десяти рун каждую каплю силы, каждое мгновение скорости. Прыжок влево — и меч Гдовского разрезает воздух в сантиметре от моего горла. Прыжок вправо — и мой клинок скользит по его ребрам, рассекая кожу.

Через полчаса наши тела были покрыты тонкой сеткой царапин и порезов. Кровь смешивалась с потом и капала на снег, оставляя алые кляксы на серо-белом полотне двора. Дыхание вырывалось из груди рваными облачками пара. Мышцы горели от напряжения.

Но я не останавливался. Не мог остановиться. Потому что каждое мгновение боя было мгновением свободы от собственных мыслей. Каждый удар меча отгонял образ Забавы. Каждый прыжок в пространстве вычеркивал из памяти предстоящую встречу с Веславой. Каждый порез на теле заглушал боль в душе.