Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 9

И в каждом из этих разговоров, ненавязчиво, на полутонах, маршал оставлял одну мысль. Не формулируя её прямо, лишь обозначая контуры. Мысль была простой: Конрад вёл Орден так, как умел, и заслуживал уважения. Враг, который убил его, заслуживал того, чтобы его принимали всерьёз. А будущее требовало не скорби, а трезвого взгляда. Сочувствие маршала было искренним ровно настолько, насколько требовалось, чтобы человек по ту сторону разговора почувствовал: фон Ланцберг не манипулирует, а разделяет общую боль. Грань между первым и вторым Дитрих научился определять давно.

К обеду его внутренний список пополнился девятью именами в категории «наши» и двумя в категории «вероятные». Ни одного прямого отказа. Ни одного подозрительного взгляда.

Маршал двинулся дальше по коридору, перебирая в уме список тех, с кем ему предстояло поговорить до вечера. Работа со смертью Конрада стала проще. Четыре года Дитрих выстраивал позицию для того, чтобы однажды сместить лидера, который вёл Орден к гибели. Ему больше не нужно было свергать. Ему нужно было лишь заполнить пустоту. А пустоту заполняет тот, кто предлагает ответы, когда все вокруг растеряны.

Минский Бастион я увидел после полудня, когда передовые разъезды вывели колонну на последний холм перед равниной.

Триста конных бойцов Белой Руси, обещанных князьями, присоединились к нам этим утром. Свежие, отдохнувшие лошади, плотные ряды всадников в кольчугах поверх ватных стёганок, два Магистра во главе колонны. Ян Корсак ехал впереди, грузный обладатель впечатляющих курчавых бакенбардов, изредка поворачивая голову в сторону северного горизонта, откуда надвигался ливонская армия. Грабовский держался на полкорпуса позади, выпрямив спину с почти кадетской прямотой. Оба представились мне коротко и по-деловому, без церемоний, и я оценил это: мне не нужны были придворные, мне нужны были боевые маги. С их приходом армия восполнила часть потерь, а общий магический потенциал корпуса вырос ощутимо.

И вот теперь вся эта колонна, растянувшаяся по дороге, замедлила ход, потому что впереди, за пологим склоном и пустыми полями, вставала стена.

Я видел Московский Бастион. Не раз видел, и каждый раз ощущал одно и то же: город-машину, город-организм, который дышит, гудит, извергает дым из заводских труб и мерцает тысячами огней по ночам. Москва жила. Даже стоя у внешних стен, ты слышал приглушённый рёв промышленных кварталов, лязг прокатных станов, гудение энергетических контуров. Ты чувствовал вибрацию под ногами, видел бесконечное движение грузовиков и караванов у ворот, замечал дымные шлейфы, уходящие в небо, как знамёна производственной мощи. Москва не просто существовала; она работала, каждую минуту перемалывая сырьё в оружие, технику и товары.

Минск был мёртв.

Стены стояли, и стены впечатляли. Тридцать метров серого бетона, усиленного рунными контурами, которые поблёскивали в моём внутреннем зрении. Массивные, основательные, построенные на совесть инженерами, понимавшими своё дело. Я различал стальные створки главных ворот, башни на углах периметра, площадки для наблюдательных постов. Внешне Бастион выглядел грозно, даже величественно на фоне бледного осеннего неба.

Только за стенами была тишина.

Ни гула заводов, ни дыма. Ни грохота конвейерных линий, ни мерцания энергоконтуров. Окна верхних ярусов смотрели на мир чёрными глазницами. Над крышами не поднимались характерные столбы пара от охладительных систем, не мелькали огни грузовых платформ. Единственное движение, которое я различил невооружённым глазом, принадлежало дозорным на стене: маленькие фигурки в тёмных плащах, перемещавшиеся вдоль зубцов с размеренностью заводных механизмов.

Орден превратил технологический центр в казарму. Полвека назад здесь стояли цеха, плавильни, лаборатории, инженерные школы. Здесь создавали станки, которые создавали другие станки. Здесь обучали людей, способных разобрать двигатель до последнего болта и собрать его обратно с закрытыми глазами. Всё это погасили, заперли, опечатали. Заменили молельнями, плацами, кельями. Превратили инструмент прогресса в памятник чужой идеологии.

Я смотрел на Бастион, отмечая детали, которые подтверждали то, что я видел через Скальда, посланного вперёд на разведку, прошлой ночью. Производственные корпуса за восточной стеной, угадывавшиеся по характерным вытянутым силуэтам крыш с вентиляционными надстройками. Трубы, торчавшие над цехами, без единого следа копоти. Подъездные пути, заросшие сорной травой, пробивавшейся сквозь трещины в бетонных плитах. Всё это можно было восстановить. Запустить заново, если найти людей и время. Ресурсы не исчезли, они просто гнили за опечатанными дверями, дожидаясь хозяина, который заставит их работать.

Справа подъехал Данила. Он молча посмотрел на стены, и я заметил, как его пальцы сжались на луке седла. Серебряная фибула с гербом Минска тускло отсвечивала на лацкане его камуфляжной куртки.

— Дело ясное, — произнёс он негромко, — окопались они крепко.

В двух словах уместилось всё: пятьдесят лет ожидания, три поколения мечтавших о возвращении потерянного дома, четыре тысячи покалеченных и убитых в бессмысленных рейдах. Я не стал ничего добавлять. Слова тут были излишни.

Армия встала лагерем в трёх километрах от стен, используя складки местности и перелески для маскировки. Времени было немного: солнце уже перевалило зенит и клонилось к западу. Я собрал командиров в наспех поставленном шатре и развернул карту.

Скальд кружил над Бастионом дважды: ночью и на рассвете, ещё до марша. Через его глаза я обследовал каждый участок стены, каждую башню, каждый двор за периметром. Результаты были неутешительными. Бастион задраен полностью: ворота закрыты, подъёмные решётки опущены, бойницы расчищены. На стенах дежурили посменно, а в воздухе я ощущал характерную вибрацию активированного защитного контура. Бастион строили не дураки: рунные цепочки, вплавленные в бетон стен, питали собственный артефактный барьер крепости. Пока руны целы, а накопители заряжены, стены сопротивлялись магическому воздействию извне, гасили направленные заклинания и отсекали попытки проникновения. Всего этого хватало, чтобы превратить лобовой штурм в кровавое месиво.

— Раиса не смогла пройти, — доложил Федот, стоявший у входа в шатёр со скрещёнными на груди руками.

Я кивнул. Рассчитывал, что Лихачёва с её тенебромантией проникнет внутрь и разведает обстановку подробнее, а в идеале найдёт способ открыть ворота изнутри. Это упростило бы задачу в разы: вместо штурма тридцатиметровых стен мы получили бы прорыв через открытые створки. Лихачёва попробовала полчаса назад, подобравшись к северо-западному участку стены, где Скальд засёк наименьшую плотность дозоров. Защитный контур засёк её в двадцати метрах от периметра, и ей пришлось отступить, прежде чем тревога подняла караул.

— Контур настроен грубо, но сплошной, — добавил Федот. — Раиса говорит, что он реагирует на любое живое существо крупнее кошки.

Разведка облётом дала больше. Я развернул перед командирами то, что удалось собрать через Скальда.

— Гарнизон сократился до шестисот рыцарей и послушников, — начал я, водя пальцем по карте. — Из одиннадцати комтуров уцелели четверо. Командует некий маршал Дитрих фон Ланцберг, его имя я слышал чаще всего.

Ленский, привалившийся плечом к стойке шатра, задал очевидный вопрос:

— Шестьсот за такими стенами, это скверно. Времени хватит?

Я качнул головой. Фактор времени сужался с каждым часом. Разведчики Данилы, державшие связь с пограничными частями Белой Руси на севере, недавно доставили свежие донесения.

— Ливонский экспедиционный корпус фон Штернберга форсировал Западную Двину, — сказал я, и в шатре стало заметно тише. — Передовые отряды вступили в боестолкновение с пограничниками Казимира Адамовича. Те сдерживают, как могут: засады на переправах, минирование дорог. Этого хватит на сутки, может, полтора. Потом авангард ливонцев будет здесь. Изрядно потрёпанный, но боеспособный.