Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 11

— Гранд-командор верил, что сила Ордена в его чистоте, — ответил фон Ланцберг после короткой паузы. — Я верю, что сила Ордена в его людях. Живых людях, Платонов. Мёртвые правоту своих убеждений не доказывают.

Короткая фраза, произнесённая ровным тоном перед строем собственных рыцарей. Она прозвучала как забота командира о подчинённых, и дозорные за спиной маршала наверняка услышали именно это. Я услышал другое. Фон Ланцберг не сказал «сила Ордена в его вере», не сказал «в его доктрине», не сказал «в его миссии». Он сказал «в его людях». Для маршала организации, построенной на идеологии, это был примечательный выбор слов.

— Мне не нужна лишняя кровь, маршал, — сказал я, поймав его взгляд. — Ваша, моя, кого бы то ни было. Ваши люди дрались достойно. Каждый рыцарь, которого мы положили, стоил того, чтобы о нём помнили. Я предлагаю вам выйти с честью, сохранив жизни тех, кто ещё жив. Когда придёт следующий Гон, каждого рыцаря, который погибнет завтра у этих стен, будет недоставать на настоящей линии обороны.

Я произнёс это намеренно. Бездушные были общей угрозой, о которой помнил каждый, от князя до последнего крестьянина. Орден, при всём фанатизме, существовал в том же мире, что и все остальные. Гон не делит людей на ордена и княжества.

Фон Ланцберг не ответил сразу. Впервые за весь разговор что-то изменилось в его лице. Тень насмешки не ушла, но под ней мелькнуло нечто иное. Он смотрел на меня оценивающе, пристально, как человек, который привык просеивать каждое услышанное слово через десять фильтров и вдруг обнаружил, что фильтры не нужны.

— Вы интересный человек, князь, — произнёс он медленно. — Пришли с обученной армией и пушками, убили нашего лидера и разбили нашу армию. А теперь стоите перед нашими стенами и говорите мне о Бездушных. Любой другой князь на вашем месте говорил бы о контрибуции и условиях капитуляции.

— Я не любой, — ответил я. — И контрибуция мне не нужна. Мне нужен работающий Бастион, а не руины. И живые люди, которые умеют сражаться со злом, а не братские могилы, заполненные до краёв.

— Вы говорите так, будто вам действительно жаль наших людей, — произнёс он медленно.

— Мне жаль любого солдата, который гибнет из-за чужих необдуманных решений, — ответил я. — Это не мешает мне убивать их, когда они стоят у меня на пути.

Пауза длилась несколько секунд. Фон Ланцберг смотрел на меня молча, и я видел, как его разум отчаянно работает, перебирает, сопоставляет. Маршал привык к противникам определённого сорта: к белорусским партизанам, движимым местью, к ливонским политикам, торгующим влиянием, к орденским фанатикам, путающим веру с реальностью. Человек, который прилетел штурмовать его крепость и при этом говорил о сохранении Бастиона и рыцарских жизней как о ресурсе, а не о добыче, не укладывался в привычные категории.

— Работающий Бастион, — повторил фон Ланцберг, и в его голосе я уловил странную интонацию. Не враждебность. Скорее осторожный интерес, тут же спрятанный за привычной полуулыбкой. — Вы произносите это так, будто у вас есть план, что с ним делать.

— У меня есть план, что делать с каждым заводом, каждым цехом и каждой лабораторией за этими стенами, — сказал я прямо. — Они простаивают полвека. Это расточительство в рамках человечества, которое я намерен прекратить.

Фон Ланцберг выпрямился. В его глазах я прочитал нечто, что было ближе к узнаванию, чем к враждебности. Он убрал руки с зубца и сцепил их за спиной. Выражение его лица стало непроницаемым, но я заметил, что рыцари за его спиной переглянулись. Они слышали каждое слово.

— Я передам ваше предложение своим офицерам, — сказал он сухо, и мы оба знали, что это вежливый отказ. — Бастион останется за нами, князь. Прежде всего потому, что у нас нет причин верить вашим гарантиям. Мы знаем вас две недели, и за эти две недели вы уничтожили половину нашего Ордена.

— Во-первых, больше половины. Во-вторых, я уничтожил тех, кто вышел мне навстречу с оружием в руках. Тех, кто сложит оружие, я не трону.

— Красивые слова, — фон Ланцберг снова позволил себе тонкую полуулыбку. — Я почти готов поверить, что вы говорите это всерьёз. К сожалению, «почти» недостаточно, чтобы открыть ворота. До встречи, Ваша Светлость. Полагаю, она будет скорой.

Он развернулся и ушёл со стены. Я задержался ещё на пару секунд, зафиксировав в памяти расположение дозорных и огневых точек, потом опустился на землю.

Маршал мне понравился. Холодный, расчётливый, лишённый фанатизма. Он не ненавидел меня и не боялся. Он просто решил, что его шансы на удержание Бастиона до прихода ливонцев выше, чем мои шансы на быстрый штурм. Ошибался он или нет, мы выясним уже сегодня.

Меня занимало другое. За весь разговор я не услышал ни единого упоминания доктрины, ни слова о превосходстве магии над технологиями, ни тени того исступлённого рвения, которым дышал Конрад в нашем поединке. Фон Ланцберг защищал не идеологию. Он защищал позицию, своих людей и собственные расчёты. Когда я упомянул работающий Бастион, заводы и лаборатории, маршал не поморщился и не назвал технологии скверной. Он спросил, есть ли у меня план. Спросил с интересом, а не с отвращением. Маршал Ордена Чистого Пламени, чья организация полвека запечатывала цеха и казнила инженеров за ересь, выслушал слова о перезапуске производства и не возмутился.

Я пока не знал, что за этим стоит. Возможно, ничего, кроме тактической выдержки хорошего переговорщика. Возможно, значительно больше. В любом случае фон Ланцберг был не из тех противников, которых стоило списывать со счетов после взятия крепости. С таким человеком можно было бы договориться, если бы обстоятельства сложились иначе.

Обстоятельства, впрочем, сложились как сложились.

Вскоре я вернулся в шатёр, где командиры ждали молча. Федот был погружён в себя, и на его лице лежали глубокие тени. Ленский скрестил руки на груди. Данила сидел на перевёрнутом ящике, положив ладони на колени. Корсак и Грабовский заняли места у дальней стенки, и оба наблюдали за остальными с осторожным вниманием людей, ещё не вполне вписавшихся в чужую иерархию.

Я развернул карту с отметками, сделанными по результатам рекогносцировки, и изложил план.

Говорил минут двадцать. Подробно, последовательно, разбирая задачу каждого подразделения и каждую фазу операции. Лица менялись по мере того, как общая картина проступала из деталей. Ленский, поначалу хмурившийся, к середине наклонился вперёд, уперев локти в колени, а к концу медленно кивнул, не прерывая меня. Федот слушал неподвижно, лишь однажды задав уточняющий вопрос по расстановке гвардейцев. Корсак, опытный пограничник, потёр подбородок и переглянулся с Грабовским.

Когда я закончил, повисла короткая пауза. Данила Рогволодов поднялся с ящика, одёрнул куртку и посмотрел на карту, потом на меня.

— Дело ясное, — проговорил он своим обычным негромким тоном, в котором не было ни сомнения, ни колебания. — Надо с ними кончать.

Возражений не последовало. Я свернул карту и отдал приказ готовить армию к штурму.

Ночь выдалась безлунной. Низкие тучи затянули небо от горизонта до горизонта, и темнота стояла такая, что в двадцати шагах нельзя было различить человеческую фигуру без магического зрения. Для скрытного развёртывания артиллерии и пехоты это было на руку, для штурма стен создавало свои сложности, однако выбирать не приходилось.

Я стоял на наблюдательном пункте, устроенном на вершине пологого холма. Отсюда крепость угадывалась по тусклому синеватому мерцанию рунных контуров, проступавшему сквозь тьму. Остальное скрадывала ночь. Ветер тянул с запада, несильный, ровный, пахнувший сырой землёй и палой листвой. Температура упала ощутимо с заходом солнца, и я чувствовал холод на лице, хотя тело под панцирем из Костредрева оставалось тёплым.

Ленский стоял в трёх шагах правее, склонившись над раскладным столом с картой, закреплённой по углам камнями. Полковник негромко отдавал распоряжения через амулет связи, координируя развёртывание подразделений по секторам. Его голос звучал ровно и методично, с привычной командирской монотонностью, которая успокаивает подчинённых лучше любых слов. Два ординарца при нём ожидали молча, один держал фонарь на светокамне с узким направленным лучом, прикрытым козырьком, второй записывал донесения.