Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 24

Всеслав растворился в воздухе — скачок, мгновенное перемещение — и возник между мной и нападающим. Он выставил блок, но опоздал на долю секунды. Пылающий золотом клинок скользнул по лезвию его меча — искры разлетелись в стороны как светлячки — и вошел в живот.

Всеслав вскрикнул, крутнулся волчком и одним ударом перерубил кадета пополам, а затем опустил взгляд вниз, на рукоять вражеского меча, торчащую из его живота. Он прижал правую ладонь к ране и поднес левую руку к лицу. Его пальцы были красными от крови, по запястью текли алые ручейки.

— Я так и не получил эту удову шестую Руну! — с горечью сказал он и криво улыбнулся.

Потом его ноги подкосились, и он рухнул на камни рядом со мной.

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Агония сменилась волной эйфории — теплой, всепоглощающей, похожей на оргазм в объятиях любимой женщины. Восьмая руна ярко засияла на моем запястье, присоединившись к остальным семи. Я снова мог двигаться, снова мог думать.

Но это уже не имело значения.

Я подполз к Всеславу. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны. Его глаза были открыты и смотрели в потолок — неподвижные, стекленеющие. Рукоять меча все еще торчала из его живота, и вокруг нее расползалось темное пятно крови.

Я прижал к груди его бездыханное тело и зарылся лицом в его растрепавшиеся густые волосы. Они пахли дымом, потом и кровью — запахами войны, запахами смерти. Я чувствовал, как уходит из него последнее тепло, как его кожа становится холодной и восковой.

Арии не плачут. Это правило вбивают нам в головы с раннего детства. Мужчина не показывает слабость, не проливает слез, не демонстрирует боль. Он принимает удары судьбы с каменным лицом и идет дальше. Арии не плачут — никогда, ни при каких обстоятельствах. Даже когда друзья умирают у них на руках.

Арии не плачут, арии рыдают. По моим щекам текли горячие слезы, капая на мертвое лицо Всеслава. Я рыдал над телом парня, который пожертвовал собой ради меня. Хотел стать моим другом — и стал им, потеряв из-за этого жизнь.

Я не стыдился этих слез. На моем запястье мерцало восемь рун, но я все еще оставался человеком.

Небо над головой затянуло свинцовыми тучами. Пронизывающий северный ветер гнал по небосводу рваные клочья серой хмари, и его порывы швыряли в лица мелкую холодную морось, больше похожую на ледяные иглы. На Ладогу пришла настоящая осень — серая, промозглая, безжалостная предвестница долгой зимы.

Если бы не Сила Рун, пульсирующая в наших венах горячими волнами, все мы уже окоченели бы и умерли от переохлаждения. Но рунники способны вытерпеть и не такое — мы можем противостоять внешнему холоду, научились не замечать дискомфорта, привыкли существовать в реалиях, которые убили бы безруня за считанные дни. Игры Ариев научили нас многому, но это знание было оплачено слишком дорогой ценой.

Все кадеты, и победители, и побежденные собрались на площади перед центральной башней. Почти пятьсот парней и девчонок стояли плотной толпой, заполнив каменный двор до отказа. Их лица были серыми от усталости и пережитого напряжения, глаза — тусклыми, как осеннее небо над головами.

Веслава, я и командиры выстроились у каменной стены лицом к толпе. Княжна Новгородская стояла чуть впереди — высокая, статная, с развевающимися на ветру светлыми. Ее осанка была безупречной, взгляд — холодным и властным. Она выглядела настоящей владычицей, рожденной повелевать и карать.

У наших ног, на грязных мокрых камнях, лежали связанные командиры Тульского. Двенадцать парней и девчонок, чьи руки были стянуты за спинами грубой пеньковой веревкой, а шеи покоились на мшистых бревнах, специально притащенных сюда для казни. Их рты были заткнуты кляпами — не из милосердия, а чтобы не слышать их проклятий и просьб о спасении. Они не могли повернуть голов и лежали, уставившись в брусчатку, на которую через несколько минут прольется их кровь.

Командиры и убийцы. Убийцы Тверского и Ростовского. Те, кто зарезал моих братьев по крови во сне, как свиней на бойне. Те, кто не дал им даже шанса умереть с оружием в руках, как подобает ариям. Те, кто не предал их тела священному огню, а бросил гнить в ближайшем овраге, как падаль.

Писатели и поэты любят повторять, что вкус победы сладок. Они воспевают триумф в своих одах и балладах, описывают упоение славой, восторг торжества над поверженным врагом. Но это ложь, красивая ложь, придуманная теми, кто никогда не держал в руках меч, обагренный кровью.

Победа пахнет кровью, страхом, предательством и пеплом погребальных костров.

Победа — это не радость, а облегчение. Облегчение от того, что ты еще жив, что твое сердце еще бьется, что твои легкие еще дышат. Облегчение, смешанное с горечью утрат и пустотой, оставшейся на месте тех, кого ты потерял. Победа — это не конец пути, а лишь передышка перед новыми испытаниями.

Крепость наша объединенная армия захватила быстро. После того как я убил Тульского, сопротивления почти никто не оказывал. Его смерть сломила дух защитников — они видели, как их командир рухнул на камне с мечом в спине, и потому сдались.

Потери защитников составили одиннадцать человек — те немногие, кто защищал ворота и попытался сопротивляться, кто не смирился с поражением и бросился в атаку. Их храбрость была достойна уважения, но против превосходящих сил она оказалась бессмысленной.

Мы потеряли двоих. Всеслава Кудского и Тихомира Зубцовского.

Всеслав погиб, защищая меня. Он встал между мной и вражеским клинком в тот момент, когда я корчился от боли, получая восьмую руну. Он принял удар, предназначавшийся мне, и умер с улыбкой на губах — той самой улыбкой хохмача, за которой он прятал свою израненную душу. Он был моим другом — настоящим другом, готовым умереть за меня. И он умер.

Тихомир погиб у ворот башни, удерживая проход, пока я спускался в подвал к Рунному Камню. Он забрал в чертоги Единого троих кадетов, прежде чем вражеский клинок достал его. Он сражался до последнего вздоха, до последней капли крови, как подобает истинному арию. Его тело нашли у самого входа — он так и не отступил ни на шаг.

Имперские Игры Ариев закончились. Осталось лишь выслушать торжественную речь княжны Веславы Новгородской и пережить церемонию официального закрытия, в которой примут участие все апостольные князья во главе с Императором. Скоро мы наконец покинем это проклятое место.

За четыре месяца на Полигоне я настолько отвык от обычной жизни, что она казалась мне далеким и зыбким сном. Она принадлежала другому человеку. Наивному мальчишке, который четыре месяца назад ступил на Ладожскую землю, полный страхов и одержимый местью. Того мальчишки больше не существовало — он умер здесь, среди крови и боли, среди предательства и потерь. Я стал восьмирунником, убийцей и опытным бойцом, которого ненавидели и боялись.

Я посмотрел на Веславу. Она стояла неподвижно, и ветер трепал полы ее длинного рубища, но она словно не замечала холода. Ее профиль был резко очерчен на фоне серого неба — прямой нос, высокие скулы, твердо сжатые губы. Красивая и опасная, как змея, свернувшаяся кольцами перед броском.

Между нами существовал договор — союз, скрепленный не кровью и не клятвами, а взаимной выгодой. Она получила объединенную армию и победу в Играх. Я получил возможность отомстить за друзей и право покарать их убийц. Мы использовали друг друга, и оба это понимали. В мире апостольников это называлось политикой.

Княжна шагнула вперед и подняла руку, требуя тишины. Толпа, и без того молчавшая, казалось, затаила дыхание. Пятьсот пар глаз устремились на нее — на хрупкую девушку, которая в восемнадцать лет командовала армией и решала судьбы сотен людей.

— Арии! — Голос Веславы разнесся над площадью, чистый и звонкий, перекрывая завывания ветра. — Имперские Игры окончены!

Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

— Мы объединили под своим началом двенадцать Крепостей, — продолжила княжна. — Двенадцать твердынь, каждая из которых была готова сражаться до последнего защитника. Мы сделали это не силой оружия, не в бессмысленной бойне, а с помощью мудрости и расчета. Мы сохранили жизни сотен кадетов, которые иначе полегли бы на этих камнях.