Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 12

Остальные враги пали один за другим в течение следующей минуты. Мои командиры работали слаженно, как единый организм, координируя атаки и прикрывая друг друга. Все они были ранены, но не фатально.

— Опять мне не повезло, — горько воскликнул Кудский, глядя на свое запястье с пятью рунами — шестая так и не появилось. — Если бы его убил я… Эх! Сплошное невезение!

В зале не было Снятинского, близкого друга Тульского и Шкловского, и мне это не нравилось.

— Подстрахуй меня, — устало сказал я, вытирая пот с лица тыльной стороной ладони. — Нужно проверить подвал…

Мы спустились по лестнице, миновали первый этаж и оказались в подвале. Здесь было темно и сыро, пахло плесенью и чем-то сладковатым. Факелы отбрасывали пляшущие тени на каменные стены.

Снятинский стоял у Рунного камня, положив обе руки на огонь, мерцающий в глубине черного обсидиана.

— Вот и свиделись, Псковский, — сказал он, обернувшись. На его губах играла горькая усмешка. Карол продемонстрировал запястье, на котором мерцали семь рун — ровно столько же, сколько у Шкловского. — Это была авантюра, я предупреждал Григория. Но идея хороша! Если бы сюда пришла стандартная боевая группа, затем еще одна, и еще, мы перерезали бы их как свиней на бойне. Методично, по одному. Через месяц у нас на запястьях было бы по дюжине рун, и никакой Союз Крепостей был бы нам не страшен! Мы бы стали богами на этих Играх и выиграли бы их!

— Пришло время сразиться, как я и обещал — поединок при свидетелях, — сказал я, прервав монолог Карола, и кивнув на стоящего рядом Кудского. — Он будет свидетелем. Или ты предпочитаешь сбежать!

— Сбежать? — Карол рассмеялся, но смех его был лишен искреннего веселья. — Куда? Зачем? Авантюра не удалась, а бешеных собак пристреливают. Я теперь не жилец! Хотел померяться с тобой силами с момента нашего знакомства!

Мы сошлись в центре комнаты, в нескольких шагах от пульсирующего мертвенным светом Рунного камня. Карол был быстрее меня — семь рун давали ему ощутимое преимущество в каждом аспекте боя. Его клинок двигался молниеносно, превращаясь в размытые золотые всполохи. Он атаковал стремительно и мощно, не давая ни секунды передышки.

Я отступал по кругу, ставя блоки и пытаясь найти брешь в его железной защите, нащупать какую-то слабость, которую смог бы использовать. Но Снятинский был мастером меча, да еще и семирунником — одним из лучших бойцов из тех, что я встречал на этих удовых Играх.

— Ты хорош, Псковский, — сказал он, сделав паузу. — Но недостаточно хорош. Семь рун — это совсем другой уровень. Это как увидеть мир новыми глазами! Жаль, что этого ты ухе не познаешь!

Он нанес удар снизу вверх, целясь под ребра, и я среагировал с опозданием на долю секунды. Клинок прошел по моему боку, оставляя глубокий рваный порез. Боль вспыхнула яркой ослепительной вспышкой, на мгновение полностью заполнив сознание, заставив отступить и закричать. Я зашатался, теряя равновесие, и едва удержал меч в дрожащих руках. Кровь потекла из раны горячей струей, мгновенно пропитав одежду.

— Потерпи, — сказал Карол с удовлетворенной улыбкой, разворачиваясь для следующей атаки. — Скоро все закончится. Ты храбро сражался, Псковский. Достойно. Но этого мало!

Я попытался контратаковать, нанес серию быстрых ударов, вложив в них остатки сил. Но Карол отбивал их небрежно, словно играя с ребенком. Затем ответил своей серией — сделал три выпада, таких быстрых, что я едва разглядел движение его меча. Один я отбил, второй прошел мимо, а третий попал мне в грудь.

— Прощай, Псковский, — сказал Карол с деланным сожалением, занося меч для последнего смертельного удара. — Свидимся в чертогах Единого! Уже скоро!

Кудский атаковал Снятинского, нарушив все правила честного поединка, о котором мы договорились. Он материализовался позади него словно призрак и вонзил меч в спину, точно между лопаток. Клинок пронзил тело Карола насквозь и вышел из груди окровавленным острием, обрызгав меня горячей кровью.

Карол застыл, его глаза расширились от абсолютного шока и непонимания происходящего. Меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим лязгом упал на каменный пол. Он попытался обернуться, но сил у парня уже не осталось.

Я собрал последние крохи сил и, превозмогая боль, вонзил меч в грудь Карола. Снятинский выдохнул с влажным булькающим хрипом, попытался вдохнуть, но вместо воздуха легкие заполнила кровь. Он рухнул на пол спиной назад, а я — на него, держась за рукоять своего меча. Тело Карола дернулось в последней предсмертной судороге, а затем обмякло.

— Эх, снова без руны остался, — воскликнул Кудский, с сожалением глядя на свое запястье. — Невезучий я…

Меня накрыла боль — всепоглощающая, заполняющая каждую клетку тела. Я закричал, не в силах сдержаться, и перекатился с трупа Снятинского на пол. Боль пронизывала каждую клетку тела, каждый нерв, каждую мышцу. Казалось, меня разрывают на части изнутри, и заживо перемалывают мясорубке. Я кричал, не в силах сдержаться и корчился, царапая камни ногтями.

Постепенно невыносимая боль трансформировалась в жжение, раздражающий зуд, пробегающий волнами по коже, затем в тепло, разливающееся по венам, и, наконец, в волну неожиданного, ни с чем не сравнимого наслаждения, граничащего с экстазом.

Мое тело окутало сияние, яркое, почти ослепительное. По коже заструились золотые линии и узоры, пульсирующие, словно живые. Они переплетались, образуя подобие рун, которые мерцали в такт с моим сердцебиением. Разорванные мышцы и сухожилия срастались, а раны затягивались, оставляя на коже лишь тонкие розовые шрамы, которые через мгновение бледнели и исчезали, будто их никогда не было. А затем по левому запястью от кисти к локтю пробежала волна жидкого огня, обжигающая и одновременно дарующая невероятную силу.

Я получил седьмую руну Гебо — руну партнерства, обмена и равновесия.

— Можешь не благодарить, — усмехнувшись сказал Кудский.

Я оторвал взгляд от собственного запястья и поднял на него. Мой спаситель уже вытащил меч из тела Снятинского и деловито вытирал клинок от крови об одежду убитого.

— Теперь и руки не подашь? — спросил он совершенно серьезно и протянул мне раскрытую ладонь.

Я ухватился за нее и вскочил на ноги.

— Спасибо! — сказал я и крепко обнял Всеслава вместо того, чтобы снести его голову одним ударом за попрание священных традиций предков. — Спасибо, друг!

Рассвет был кровавым. Восходящее солнце окрасило небо в багровые и алые тона, будто само небо истекало кровью. Низкие облака, плывущие на горизонте, пылали оранжевым и пурпурным, а между ними пробивались золотые лучи, превращающие утренний туман в светящуюся завесу. Красный рассвет — дурная примета, говорили наши предки — кровь прольется до заката.

Двенадцатая Крепость встретила нас закрытыми наглухо вратами и ярким, пульсирующим сиянием Рунного Купола. Полусфера неонового света мерцала, отбрасывая блики на высокие крепостные стены и башню. Увидев это, я вздохнул с облегчением. Наблюдать картину очередного массового убийства, подобного резне в Восьмой Крепости, мне не хотелось.

Руны на запястье делали свое дело, постепенно, день за днем, превращая меня в равнодушную к чужим смертям машину для убийства. Я чувствовал это изменение — медленное, почти незаметное, но неумолимое. Как яд, который капля за каплей отравляет душу. Эмоции притуплялись, эмпатия выцветала, жалость испарялась. Но я все еще оставался человеком. Пока еще. Глубоко внутри еще теплилась искра человечности, которую руны погасить не смогли.

Убитые кадеты Восьмой Крепости сгорели в погребальном костре день назад, их тела превратились в пепел и дым, развеянный ветром над лесом, но меня до сих пор преследовал тошнотворный горелой плоти. Казалось, что я чувствовал его даже сейчас, стоя перед закрытыми воротами Двенадцатой Крепости.

Ее защитники ждали нас и сдаваться явно не собирались. Купол светился ярко и ровно, что говорило о полном заряде Рунного Камня. Ворота были закрыты и укреплены. На вершине башни мелькали силуэты кадетов — они высматривали наше войско среди деревьев и сдаваться явно не собирались. Впрочем, на такой сценарий я даже не рассчитывал.