Роковая одержимость (ЛП) - Маседо Джессика - Страница 37

На следующий день я попыталась притвориться, что ничего не помню.

Я сварила кофе. Я сама убрала осколки стакана, который, клянусь, упал со столешницы на моих глазах. Я не поднимала глаз, но каждый раз, когда я проходила мимо зеркала, мне казалось, что на заднем плане что-то движется. Тень там, где не было света. Отражение, которое не повторяло мои движения.

Я впервые увидела её на веранде... или мне показалось, что я её увидела.

Я поправляла подушки на деревянных скамьях, когда почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Был поздний вечер, и солнечный свет пробивался сквозь высокие ветви. Я инстинктивно посмотрела на опушку леса, и там, среди далёких стволов, показался силуэт. Худощавый, неподвижный... наблюдающий за мной.

Я моргнула, и он исчез... но холод остался.

Дрожа, я вернулась в дом, пытаясь привести мысли в порядок.

Леона не было дома.

Я была одна. И в то же время не одна.

Я начала бесшумно переходить из комнаты в комнату, как будто дом мог слышать мои мысли. Я закрывала двери с большей силой, чем было необходимо. Я избегала зеркала в коридоре. Я спала с включённым светом в ванной.

Но ничто из этого не могло предотвратить то, что должно было произойти.

На третий рассвет я проснулась от звука открывающейся входной двери. Не с грохотом, а с лёгким щелчком. Как будто кто-то точно знал, как не шуметь.

Я села в постели с бешено колотящимся сердцем и глазами, пытающимися привыкнуть к темноте. Простыня рядом со мной была холодной. Леона там не было, и откуда-то из глубины дома доносился голос: низкий и скрипучий. До боли знакомый.

— Ты думаешь, он любит тебя... но он любит только то, что может контролировать...

Я с трудом поднялась на ноги, мои ноги дрожали, а в горле так пересохло, что я не могла кричать. Казалось, дом дышит вместе со мной. Или против меня.

Я вышла в коридор, прислонившись спиной к стене, как будто она могла меня защитить, и посмотрела на лестницу. Ничего... Однако ощущение, что за мной наблюдают, окутывало меня, как удушающая пелена.

Там, на краю перил, я увидела руку. Всего на секунду. Но чётко. Бледную... а потом... пустота.

Я спустилась по ступенькам, почти не чувствуя ног, с дрожащими руками и широко раскрытыми глазами, пытаясь уловить тень, присутствие или силуэт. Но я никого не нашла.

Дверь была заперта, дом был заперт, и всё же я знала: она была внутри, со мной.

Или, может быть... она уже была во мне, если моя паранойя вернулась.

Страх перестал быть смутным ощущением и превратился в материю. Он был в воздухе, которым я дышала. Пол скрипел по-другому. В зеркале, казалось, отражалось что-то за пределами меня. В глазах Леона, даже без слов я могла это понять. То, как он всё время напрягал плечи, то, как он отдыхал всего несколько часов, и то, как он ходил по дому в абсолютной тишине, без предупреждения, словно ждал, что что-то или кто-то проявит себя, когда он свернёт в коридор.

На третью ночь без сна я впервые увидела пистолет.

Леон не прятал его. Он лежал на прикроватной тумбочке, рядом с лампой и часами. Его присутствие в комнате было громче любого крика. Леон не смотрел на меня, когда я поняла. Он сидел на краю кровати, уперев локти в бёдра, опустив голову и переплетя пальцы, как будто держал себя в руках.

Пистолет...

Изменённый ответ на всё, что он не имел в виду.

— Что ты видел? — Спросила я, чувствуя, как дрожит мой голос.

Он не сразу ответил.

Просто встал, взял куртку и вышел на веранду.

Я последовала за ним, не спрашивая разрешения.

Ночь снаружи была сырой и густой. Туман окутал лес, словно грязное одеяло, искажая очертания деревьев.

Леон закурил. До этого момента я никогда не видела, чтобы он курил. Запах дыма смешивался с холодом, страхом и напряжением, витавшими между нами.

— Защёлка на задней двери сломана, — сказал он, не глядя на меня. — Следы в грязи. Они не мои. И не твои.

Сигарета медленно тлела в его пальцах, и я могла бы поклясться, что слегка вздрогнула, но не от холода. Это точно. Осознав, что впервые в жизни он не контролирует то, что входит в нашу историю.

Я вернулась в дом и заперла все двери. Трижды. Я проверила окна, замки и даже электрощиток. И всё же ранним утром, когда ветер сильно ударил в стену дома, из подвала донёсся металлический звук. Как будто что-то опрокинули. Или сдвинули с места.

Леон вскочил с быстротой зверя, обученного войне, схватил оружие и молча спустился по лестнице. Я последовала за ним, чувствуя, как колотится моё сердце.

В подвале было темно, сыро, пахло плесенью и старым деревом.

Когда он зажёг лампу, она замигала.

В ящиках рылись. Некоторые из них были передвинуты.

— Ты рылась здесь? — Спросил он, не отрывая взгляда от пола.

— Нет, — твёрдо ответила я.

Он поверил мне и больше не задавал вопросов. После этого Леон лёг спать, держа пистолет на расстоянии вытянутой руки. Он больше не лежал на прикроватной тумбочке, а покоился под подушкой.

Её присутствие влияло даже на то, как он ложился, как обнимал меня по ночам, как дышал, и между нами, в тёмном пространстве кровати, было что-то большее, чем просто тишина. Это был страх, что прошлое вернулось и на этот раз не просто для того, чтобы наблюдать за нами.

Утренний холодок прокрался в дом через кухонную дверь, принеся с собой влажный запах промокшего леса. Это был один из тех дней, когда на тебя наваливается тихая тоска, как будто мир за окном знал, что что-то должно произойти, и решил прошептать это предупреждение сквозь листья, ползущие по земле, редким пением птиц и бесцветным небом.

Я сидела перед раковиной с остывающей чашкой чая в руках, когда меня затошнило. Это не было чем-то внезапным и насильственным. Это была медленная, тёплая тошнота, которая поднималась из глубины желудка, как дым, и оседала в горле вместе с ощущением, что что-то не так, но не снаружи, а внутри.

Я на мгновение закрыла глаза, пытаясь сделать глубокий вдох. Это могла быть вчерашняя еда или нервозность, накопившаяся усталость, страх, постоянный, всепоглощающий страх перед всем, что дышало в этом доме. Однако на следующее утро тошнота вернулась. И ещё кое-что. То же давление в груди, лёгкое головокружение, когда я поднималась по лестнице, и абсурдная чувствительность к запахам: кожаному дивану, мылу из прачечной, горькому запаху кофе Леона, который когда-то приносил мне утешение, а сейчас вызывал внезапное отвращение.

Затем наступила задержка.

Два дня.

Потом три.

Потом пять.

И вместе с этим я поняла, что... беременна.

Это слово пронзило меня, как слепое лезвие. Я почувствовала, как оно давит на мои плечи, на мой живот и на мои руки, которые начали дрожать над раковиной.

Беременна? Нет. Невозможно! Или... не так уж и невозможно.

Я вспоминала каждый раз, когда Леон брал меня без спроса, без защиты, без прелюдии. Я вспоминала ночи, когда не могла понять, спала я или потеряла сознание. Я вспоминала оргазмы, которые были чем-то средним между страхом и экстазом, моменты, когда существовал только он внутри меня, а мир снаружи рушился в тишине.

Но я также помнила своё тело. То, что оно мне говорило, то, чем оно пытался перекричать шёпот леса и напряжённую тишину дома.

Я села на пол в кухне, прислонившись спиной к шкафу, и притянула колени к груди. Я не плакала и не говорила. Я просто сидела, и в голове у меня роились предположения, но не хватало смелости их подтвердить.

Потому что, если бы это было правдой, всё изменилось бы.

И если бы дело было только в напряжении, я бы по-прежнему была заперта в теле, которое наказывало меня каждый день, пока я пыталась выжить. В теле, которое, возможно, уже не принадлежало мне.