Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 3

Я превратился для нее в живое memento mori. В человека, заглянувшего за кулису бытия и прочитавшего сценарий. Это знание — или то, чем она наделила меня в своем страхе — делало меня опасным. Не заговорщиком, но вестником рока.

Хрупкое доверие, возникшее после истории с кольцом, рассыпалось в прах. На его месте выросла стена параноидальной настороженности.

Она наблюдает. Ее взгляд ощущается даже здесь, в Архангельском. Она ждет ошибки. Ждет, когда удача изменит мне, чтобы понять: кто я? Шпион? Чернокнижник? Или просто гениальный выскочка, возомнивший себя равным богам?

Спасало лишь одно: я оставался нужен.

Нужен Церкви — Митрополит Амвросий молился на мои лампы в ожидании новых чудес. Нужен Юсуповым — как последняя надежда на спасение рода. Нужен Екатерине Павловне — для строительства ее завода-манифеста. И нужен Александру — Император радушно принял нас с Кулибиным и внимательно слушал о планах на тверской завод. Обещал помочь при надобности.

Эта сложная паутина обязательств и надежд удерживала на плаву. Просто так убрать меня, не вызвав гнева сына, дочери и влиятельнейшего клана Империи, Мария Федоровна не могла. Я стал фигурой, которую нельзя сбросить с доски без последствий. Узлом, который проще терпеть, чем рубить.

Признаться, это охлаждение даже радовало.

Избавление от еженедельных поездок в Гатчину, от необходимости взвешивать каждый слог, опасаясь ляпнуть что-то «из будущего», принесло облегчение. Здесь, вдали от всевидящего ока вдовствующей Императрицы, от душных коридоров Зимнего, дышалось свободнее.

Архангельское пахло рекой и лесом, а не пудрой и интригами. Здесь я был не временщиком, а творцом. Строил, а не плел заговоры.

— Пусть наблюдает, — прошептал я, и ветер унес слова к реке. — Пусть ждет. Повода я не дам. Моя защита — результат. Подозрения разобьются о факты.

Взгляд упал на руки. Пальцы заныли, соскучившись по тонкой работе. По прохладе металла, по сопротивлению камня. Политика, стройка, стратегия, воспитание принцев — все это важно, но выматывает душу, иссушает ее до дна.

Размышления прервал знакомый раскатистый бас.

— Григорий!

На верхней площадке, небрежно опершись на колонну, дымил трубкой граф Толстой. Никакого мундира — простая полотняная рубаха, бриджи, заправленные в сапоги. Выглядел он уставшим, но довольным, словно только что загнал до полусмерти роту новобранцев и наслаждался эффектом.

— Федор Иванович, — кивнул я, преодолевая последние ступени. — Как успехи на фронте?

— Твои «волкодавы» — звери, — хмыкнул он, выпуская клуб дыма. — Гоняют молодежь так, что те уже забыли собственные имена. Борис сегодня лично прошел полосу препятствий. И знаешь что? Устоял. Даже дыхание не сбил. Твоя каша и режим творят чудеса.

— Рад слышать.

— Но ловил я тебя не за этим, — Толстой выбил трубку о каблук. — Новость есть. Приятная.

— Неужели Наполеон капитулировал?

— Бери выше. Обоз пришел. Из Петербурга.

Я застыл на полушаге.

— Мой обоз?

— Твой. Четыре подводы под брезентом. Охрана злее, чем у казны. Требовали мастера Саламандру. Велел разгружать у восточного флигеля, как ты и просил.

Сердце пропустило удар. Наконец-то. Я ждал этого момента с тех самых пор, как мы ударили по рукам с Юсуповыми.

Еще обсуждая детали переезда в Архангельское, я выдвинул жесткое условие: мне нужна не просто комната, а полноценная мастерская. Лаборатория, напичканная по последнему слову моей техники, где можно работать с металлом, камнем, оптикой и химией. Место, где я буду не стратегом и не лекарем, а Ювелиром.

Борис тогда загорелся мгновенно: «Конечно, мастер! Вы получите восточный флигель. Я читал, художникам нужен правильный свет. Мы перестроим его под вас, сделаем вытяжку, укрепим полы. Это будет ваша цитадель».

И вот — «игрушки» прибыли.

— Идем, — бросил я Толстому, мгновенно забыв об усталости и мрачных мыслях об Императрице. — Я должен это видеть.

Обогнув дворец, мы вышли к восточному флигелю. Небольшое, отдельно стоящее здание, соединенное с главным корпусом галереей, обещало идеальное уединение.

У входа кипела работа. Крепкие мужики под надзором моих доверенных людей из «Саламандры» бережно сгружали тяжелые ящики с клеймами «Осторожно! Стекло!» и «Не кантовать!».

Подойдя к первому, я прочел меловую надпись: «Станок токарный. Малый».

— Нежнее! — рыкнул я на грузчиков.

Дверь распахнулась, впуская в святая святых. Простор, высокие потолки, льющийся из огромных окон свет. Стены, обшитые светлым деревом, массивный горн с хищным зевом новой вытяжки в углу, ряды верстаков со сложной механикой держателей — все было готово.

Воздух здесь был густым от запахов свежей стружки, краски и предвкушения.

Лавируя между ящиками, я касался шершавого дерева, словно приветствуя старых друзей. Здесь покоились мои вальцы, тиски, наборы штихелей и надфилей. Точные весы, запасы редких сплавов и камней. Здесь ждали своего часа чертежи, которые я не рискнул доверить личному багажу.

— Ну что, доволен? — спросил Толстой, прислонившись к косяку.

— Более чем, Федор.

Я подошел к центральному столу из мореного дуба, установленному у самого окна. Идеальное место, идеальный свет. Ладонь скользнула по гладкой поверхности.

Сейчас я был просто мастером, вернувшимся в свою обитель.

Обернувшись к Толстому, я кивнул:

— Спасибо.

— Пустое, — отмахнулся он. — Обживайся. А мы пойдем, погоняем твоих «стратегов» на полосе препятствий. Расслабились они, гляжу.

Грохот его сапог стих вдалеке. Я остался один.

Вокруг громоздились ящики, полные инструментов и возможностей. За окном буйствовала сирень, и закатное солнце заливало комнату теплым золотом.

Внутри разлилось глубокое, настоящее спокойствие. Я построил крепость для Бориса. Завод для Екатерины. Защиту для себя. Но только сейчас, стоя среди своих инструментов, осознал: я построил нечто большее.

Дом. Место силы.

Ключ скользнул в замок, вскрывая первый ящик. Блеск стали. Пальцы привычно сомкнулись на рукояти маленького молоточка с полированным бойком. Он лег в ладонь как влитой.

— Ну, здравствуй, — прошептал я. — Давно не виделись.

Пульс участился. После месяцев скитаний, строек, интриг и политики ко мне вернулось то, что составляло суть жизни, без чего я чувствовал себя безоружным — мое ремесло.

Глава 2

Пряный дух свежей сосновой стружки приятно щекотал ноздри. Стоя посреди комнаты, я подбросил на ладони молоточек. Идеальный баланс. Рука сама перехватила рукоять — вбитый в подкорку рефлекс, движение мастера, вернувшегося к верстаку.

Вокруг громоздились ящики. Мои «игрушки», как окрестил их Толстой, а на деле — моя личная армия. Вальцы, тиски, наковальни, штихели, горелки. Арсенал, с которым проходят путь от безымянного подмастерья до человека, чье имя произносят с уважением.

Растягивая удовольствие, я начал медленно разбирать их. Разворачивал промасленную бумагу, доставал резцы, протирал ветошью. Винты тисков со скрипом врезались в дубовый верстак, банки с кислотами и флюсами выстраивались на полках по ранжиру, словно гвардейцы на параде. Эдакая медитация, способ вернуть равновесие. К черту политику, войны, шпионов и капризы великих княжон. В этих стенах действовали только законы ювелирного искусства. Металл здесь был честен, камни не умели лгать.

Отворившаяся дверь показала Прошку. Замерев на пороге, он оглядел нашу новую обитель блестящими глазами.

— Ну что, ученик, — бросил я, не отрываясь от протирки инструментов. — Нравится?

— Хоромы, Григорий Пантелеич! — выдохнул он. — Свет-то какой! И места… Хоть пляши.

— Плясать будем потом. А сейчас — за дело. Помогай.

Скинув куртку и оставшись в фартуке, парень без лишних слов принялся за работу. Краем глаза я отмечал перемены. За полгода — между монтажом в Лавре и стройкой в Твери, мальчишка вырос, раздался в плечах, руки огрубели. Исчезла детская суетливость, желание хвататься за все сразу. Теперь он двигался скупо и расчетливо.