Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 8

Потёмкин стоял с бокалом красного вина, в безупречном тёмно-сером костюме, с выражением лица, которое можно было бы принять за дружелюбие, если не знать, кому оно принадлежит. Князь Смоленского Бастиона улыбался — открыто, широко, располагающе. Так улыбаются продавцы, предлагающие дрянной товар, в котором ты не нуждаешься.

Я улыбнулся в ответ. Два хищника, обнаживших зубы и называющих это вежливостью.

— Илларион Фаддеевич. Конечно.

Мы отошли на несколько шагов от ближайшего стола, остановились у каминной ниши, где огонь не горел — лето, камин был заложен сухими цветами. Два человека с бокалами, разговаривающие в непринуждённой манере. Ни один наблюдатель в зале не заподозрил бы, о чём шла речь.

— Прежде всего — мои поздравления, — Потёмкин приподнял бокал. — Искренние. Княгиня Засекина — выдающаяся женщина. Ваш союз усиливает обе стороны, что в наше время — редкость.

— Благодарю.

— И позвольте заметить, — продолжил он, наклонив голову с лёгкой доверительностью, — какой впечатляющий путь вы проделали. От воеводы Пограничья до правителя четырёх территорий за два года. Как говорил Сэмюэл Джонсон, великие свершения достигаются не силой, а упорством. Хотя в вашем случае, пожалуй, и тем и другим.

Я молчал и ждал. Потёмкин не из тех, кто тратит слова на пустые комплименты. Каждая фраза вела куда-то, и мне было любопытно, куда именно.

— Знаете, о чём я думаю иногда? — князь Смоленска покачал бокал, наблюдая, как вино оставляет тёмные следы на стенках. — Трое из тех, кто выразил несогласие с вашими методами на том экстренном совете, уже… покинули сцену. Шереметьев, Щербатов, Терехов. Вадбольский… впрочем, Астрахань далеко, думаю, у него ещё есть время на размышления. Остался только я. Согласитесь, тенденция прелюбопытнейшая.

— Это значит, что вы умнее покойников, Илларион Фаддеевич, — ответил я спокойно.

Потёмкин рассмеялся — коротко, оценивающе, принимая и комплимент, и предупреждение, упакованные в одну фразу.

— Пожалуй, — он кивнул. — Я никогда не разделял их подход. Силовое урегулирование разногласий с вами — это… скажем так, стратегия с отрицательной рентабельностью. Вы это доказали на практике, причём весьма наглядно. Однако даже Ахиллес имел своё уязвимое место, не правда ли?

— Например?

— Например, снабжение. — Потёмкин посмотрел мне в глаза, и улыбка сделалась чуть жёстче. — Быть может, вы способны в одиночку разбить любую армию. Ваши солдаты могут стать лучшими в Содружестве. Однако что вы будете делать, когда деловые партнёры… утратят интерес к сотрудничеству? Когда запчасти к технике и станкам перестанут находить дорогу к вашим складам? Когда выяснится, что вашим шахтам требуется оборудование, которое производят только в Бастионах?..

Он сделал паузу и добавил с нарочитой задумчивостью:

— Впрочем, до меня доходили слухи, что нечто подобное уже наметилось.

Лицо я не менял. Внутри отметил точность удара — Потёмкин знал о блокаде поставок, а значит, либо участвовал в ней, либо имел информатора среди участников. Скорее всего, и то и другое. Смоленск контролировал средства массовой информации, а через них — информационные потоки Содружества. Для Потёмкина знать было так же естественно, как для меня — воевать.

— Проблемы решаемы, — сказал я ровно.

— Решаемы, возможно, — Потёмкин позволил себе лёгкую усмешку, обнажив ряд ровных белых зубов. — Вопрос — в какие сроки? И какой ценой? Вы строите империю, Прохор Игнатьевич. Замечательное начинание. Вот только история учит, что империи гибнут не от внешних врагов, а от перенапряжения собственных ресурсов. У меня есть каналы, контакты, возможности для взаимовыгодного посредничества. Я мог бы поспособствовать вам.

— Не бесплатно, разумеется, — закончил я за него.

— Разумеется, — Потёмкин развёл руками, не выпуская бокал. — Безвозмездность — привилегия святых, а мы с вами люди практичные.

Я сделал глоток из своего бокала, давая себе три секунды на выверенный ответ.

— Суворин уже пытался меня завербовать, Илларион Фаддеевич. В пентхаусе своей медиабашни, за шахматной партией и виноградом. Рассказывал мне притчи о людях, которые отказались от покровительства Смоленска и плохо кончили. С тех пор ничего не поменялось. Я тогда сказал, что готов к партнёрству, а не к вассалитету. Моя позиция осталась прежней.

Потёмкин не дрогнул, но я заметил, как едва ощутимо сузились его зрачки — микродвижение, которое невозможно контролировать. Упоминание Суворина и конкретных деталей той встречи дало ему понять, что я помню всё.

— Партнёрство — это прекрасно, — протянул он, покачивая бокал. — Главное, чтобы обе стороны трезво оценивали… ландшафт. Видите ли, технологические затруднения — это, если позволите, лишь увертюра. У вас четыре территории, растянутые коммуникации, армия, которая не успевает за вашими амбициями. Достаточно одного неудачного месяца, одного непредвиденного обстоятельства, чтобы конструкция начала терять устойчивость и посыпалась, как карточный домик. Было бы… огорчительно наблюдать за этим со стороны, располагая средствами для решения этой ситуации.

Фраза прозвучала мягко. Почти заботливо. Именно так Потёмкин предпочитал угрожать — словами, которые при желании можно было списать на дружеское участие.

Я поставил бокал на каминную полку, освобождая обе руки. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда разговоры подобного рода заканчивались иначе.

— Раз уж мы говорим начистоту, Илларион Фаддеевич, — я смотрел ему прямо в глаза, не повышая голоса, — то вот вам моё наблюдение в ответ. В документах Гильдии Целителей было много чего интересного. И полигон «Чёрная Верста» никуда не делся из моей памяти. Вы знаете, что там происходило. Я тоже знаю. Возможно, однажды я приду в ваш Бастион, чтобы спросить с вас за эту мерзость. Приду без приглашения.

Потёмкин не моргнул. Улыбка осталась на месте, неизменная, как нарисованная. Он кивнул — медленно, отмеряя вес моих слов — и поднял бокал в мою сторону, как будто я произнёс особенно удачный тост.

— Талейран говорил, что язык дан людям, чтобы скрывать свои мысли, — произнёс он. — Приятно иметь дело с человеком, который этим инструментом пренебрегает.

— Если мне не изменяет память, он же говорил, что некоторые должности похожи на крутые скалы: на них могут взобраться лишь орлы и пресмыкающиеся.

Спасибо Прохору Платонову, который задолго до моего появления в его теле читал по верхам множество самых разных книг, и потому оказался всесторонне недоразвитой личностью.

Улыбка собеседника стала более натянутой.

— Наслаждайтесь вечером, Прохор Игнатьевич. Передайте княгине мои наилучшие пожелания.

Развернувшись, князь Смоленска прошёл между столами обратно к своему месту, кивая знакомым по пути, обмениваясь улыбками. Со стороны — светский человек, вернувшийся после дружеской беседы с хозяином торжества.

Я забрал бокал с каминной полки и медленно допил вино, наблюдая за его спиной. Потёмкин сел, что-то сказал соседу по столу, рассмеялся. Превосходный актёр. Опасный, умный, терпеливый. Он не станет нападать в лоб — это не его стиль. Он будет давить экономически, информационно, через посредников и обходные манёвры. Именно поэтому его нельзя было игнорировать, и именно поэтому наш конфликт однажды станет неизбежен.

Разговор не закончился. Он только начался, и мы оба это понимали.

Не успел я вернуться к фаршированной перепёлке, как от дальнего стола поднялись двое мужчин и направились ко мне. Они шли рядом, и контраст между ними бросался в глаза сразу.

Первый — высокий, поджарый, загорелый до темноты, какую не получишь ни в солярии, ни на курорте. Такой загар наживается годами на открытом ветру, под палящим солнцем и резким морозом вперемешку. Лицо обветренное, с сеткой мелких морщин у глаз, короткий ёжик тёмных волос с ранней сединой на висках. Он двигался, как военный — прямая спина, экономные шаги, руки свободно свисают вдоль тела, готовые в любую секунду к действию. Маркграф Невельский из Благовещенска. Дальний Восток — граница с Маньчжурской префектурой.