Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 39

Тишина.

Я по-прежнему стоял у камина, наблюдая. Каждый из князей переживал двойной шок: предательство Гродненского и расправа Данилы. Два удара подряд, между которыми не было передышки. Их мир сдвинулся с привычных координат за считаные минуты, и они пытались уместить случившееся в свои головы.

Солигорский, который до этого вечера был готов спорить с кем угодно, стоял молча, скрестив руки на груди, и смотрел в пол. Гомельский отвёл взгляд от тела и уставился в тёмное окно. Брестский сел обратно в уцелевшее кресло, провёл ладонью по лицу и выдохнул длинно, устало. Могилёвский так и стоял у развороченного стола с таким выражением, будто ему хотелось оказаться в любом другом месте.

— Хватит о распрях, — произнёс Данила, утирая руки об остатки пиджака. — Вы думаете совершенно не о том. Полвека в наших рядах сидел предатель, который сливал Ордену все наши планы и обсуждения на Раде. Неудивительно, что столько операций провалились. Неудивительно, что каждый раз, когда мы пытались ударить, рыцари оказывались готовы. Думаете, это совпадение? Думаете, Орден просто угадывал, куда мы пойдём⁈

Его слова падали в тишину, как камни в колодец. Данила обвёл взглядом каждого из присутствующих, и я видел, как до них доходит масштаб сказанного. Каждый белорусский солдат, павший в стычках с Орденом, каждый проваленный рейд. Всё это время враг знал их планы заранее.

— Данила прав, — сказал я.

Князья повернулись ко мне. Некоторые из них, судя по лицам, успели забыть о моём присутствии, поглощённые тем, что произошло между Рогволодовым и Гродненским. Я вышел из тени и встал так, чтобы видеть каждого.

— У Гродно есть наследники, и вопрос передачи власти решить придётся, — продолжил я. — Этим займётесь вы, это ваше внутреннее дело. Прошлое зарыто. Предатель мёртв. Вопрос войны с Орденом остаётся открытым, и он важнее любой семейной драмы.

Казимир Полоцкий посмотрел на меня внимательно, и я увидел в его глазах вопрос, который он не хотел задавать вслух, но не мог удержать.

— Князь Платонов, — начал он осторожно, — то, что вы сделали с Мстиславом… вы извлекли из него информацию против его воли. Он сопротивлялся, и сопротивлялся отчаянно. Объясните нам, какой магией вы обладаете. Если это менталистика…

— Я не менталист, — отрезал я. — Менталист читает мысли. Я не читал мыслей Гродненского. Я давил на его волю. Разница принципиальная. Менталист проникает в чужой разум, а то, что использовал я, ближе к тому, что испытали вы все: физическое давление, от которого невозможно уклониться. На невиновных оно действует как дискомфорт, на виновного как принуждение. Называйте это даром, если хотите. Я не собираюсь раскрывать вам его устройство.

Полоцкий замолчал, взвешивая услышанное. Я видел, что он мне не полностью верит, что осторожный старик будет ещё долго обдумывать случившееся, но сейчас, здесь, в комнате с телом предателя на полу и с минским князем, чьи руки были по локоть в крови, у него не было пространства для дальнейших расспросов. К тому же результат говорил сам за себя: информация, извлечённая из Мстислава, объясняла все их неудачи, которые иначе не объяснялись ничем.

— Дело ясное, — Данила сказал это спокойно, взвешенно, каким говорят люди, принявшие решение, от которого не отступят. — Платонов прав. Вопрос предательства закрыт. Вопрос Ордена открыт. Давайте говорить, наконец, о деле.

Он отодвинул обломки стола ногой, освободив пространство, и сел в кресло. Спокойно, по-деловому, будто не он три минуты назад убил человека голыми руками. Я отметил это про себя: Рогволодов умел переключаться. Ярость, выплеснувшаяся на Мстислава, была настоящей, животной, копившейся годами. Закончив с ней, он отсёк её от себя и вернулся к делу. Я знал таких людей. Большинство из них давно мертвы, но умирали они последними.

— Мы столько лет воюем с Орденом, — заговорил Данила, обращаясь к остальным, — и ни одного стратегического результата. Теперь мы знаем почему. Каждый наш план утекал к рыцарям через Гродно. Ладно. Это позади. Вопрос в том, что дальше. Платонов привёл армию, артиллерию, боевых магов. Он предлагает вернуть нам Бастион в обмен на какую-то там документацию и оборудование. Кто из вас может предложить идею получше?

Он оглядел каждого, задержав взгляд на Солигорском, который всё ещё стоял со скрещёнными руками и багровым лицом.

— Дело ясное: можем ещё двадцать лет слать письма в Москву. Дождёмся, пока и нас, как дедов, на погост снесут, — добавил Данила, и горечь в его голосе была осязаемой. — Платонов за полтора года объединил четыре княжества, разгромил коалицию двух князей, убил нескольких Кощеев. Это не пустые обещания — это послужной список. У нас мало артиллерии. Нет грамотной тактической координации. Мало магов нужного уровня. Нет лидера, который способен командовать операцией такого масштаба. У него всё это есть. Я готов выставить всех своих людей. Каждого солдата, каждую винтовку, всё, что имею.

Слова Данилы ложились тяжело. Он не агитировал и не убеждал. Он перечислял факты, как командир перечисляет потери после боя: сухо, точно, без прикрас. Именно эта сухость действовала сильнее любого красноречия.

Я наблюдал за лицами. Полоцкий слушал, прикрыв глаза, и я видел, как он взвешивает сказанное. Витебский кивал едва заметно, и привычка перебивать на полуслове его, видимо, покинула: впервые за весь вечер витебский князь молчал, пока говорил другой. Солигорский разжал руки, опустил их вдоль тела и тяжело сел в кресло. Сопротивление, которое он демонстрировал весь вечер, ушло из него разом, вытесненное осознанием, что мир вокруг оказался совсем не таким, каким он его знал. Гомельский, бледный и тихий, коротко кивнул, когда Данила посмотрел на него. Брестский потёр лицо ладонями и произнёс:

— Какие всё же гарантии, что после операции русские войска уйдут?

— Мне не нужен ваш Бастион, — ответил я. — Мне нужны технологии. Документация, оборудование, специалисты. Я заберу то, что можно скопировать и вывезти. Город и производственная база остаются вам. У меня нет ни возможности, ни желания удерживать территорию в тысяче километров от своих владений.

— И мы должны верить вам на слово? — подал голос Солигорский, уже без прежнего яда.

— Мы можем оформить соглашение письменно, — сказал я. — С подписями и печатями всех присутствующих. Свои условия я назвал: экспедиционный корпус, артиллерия и моё личное участие в обмен на доступ к документации и оборудованию Бастиона. После освобождения Минск достаётся вам. Сроки вывоза оборудования — предмет отдельного обсуждения. Но! — я вскинул указательный палец. — Это совместная операция. Я предоставляю ударную силу, а от вас мне нужна полноценная армия, проводники, базы снабжения и все разведданные, которые у вас есть. Без вашего участия операции не будет, и Бастиона вам не видать.

Последнюю фразу я произнёс ровно, без нажима. Смысл был прост: въехать на чужом горбу в освобождённый Минск не получится. Каждый, кто хотел место за столом победителей, должен был сесть в седло.

— Кто будет командовать белорусскими войсками? — спросил Полоцкий, открыв глаза.

Тишина. Взгляды скрестились. Станислав посмотрел на Казимира, Казимир на Всеволода, тот отвёл глаза.

— Я, — просто сказал Рогволодов.

— Данила, это вопрос… — начал Полоцкий.

— Казимир, — перебил Рогволодов, и голос его стал жёстче. — Кто из присутствующих последние двадцать лет не вылезает из походов против Ордена? Кто знает каждый орденский гарнизон, каждый патрульный маршрут, каждое имя в их командной цепочке? Я рискую собственной шкурой на передовой, а не командую из палатки в тылу. Мои люди идут за мной, потому что я впереди, а не позади.

Князья переглянулись. Возразить было нечего. Среди них не нашлось бы ни одного, кто мог бы похвастаться хотя бы десятой долей боевого опыта Данилы. Каждый из присутствующих это знал, и каждый промолчал. Полоцкий коротко кивнул, принимая ответ.

— Тогда за победу, — будто сдаваясь, произнёс Станислав, поднялся и прошёл к небольшому столику у стены, где стояли бутылка коньяка и рюмки.