Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 31

Анфиса поставила чашку на стол и наклонилась вперёд.

— Вот только это ложь. Слышишь? Ложь! Которая пустила корни очень глубоко и очень давно. Тебе нужно позволить себе увидеть обе правды одновременно. Отец любил тебя, и отец же не защитил тебя. Одно не отменяет другого. Он был слабым. Не злым, просто слабым. Лидия подавила его так же, как подавляла тебя, только у него были ресурсы сопротивляться, а он выбрал этого не делать.

Менталистка вдруг улыбнулась неожиданно тепло.

— Зато ты не повторила его выбор. Ты сбежала. Сама! Не стала терпеть дальше.

Эти слова зазвенели внутри барьера, как колокол. Полина стояла в темноте, и калейдоскоп воспоминаний замер на одной сцене: вечер, владимирский особняк, мать уехала на благотворительный вечер. Ей восемнадцать. Снотворное в чае горничной, дорожный саквояж с самым необходимым, садовая калитка, испуганный кучер, которому она сунула десять рублей за спешную поездку к Южным воротам. Грузовик с купцами, ночная тряска по тракту, горячий чай из термоса, утренний Угрюм.

Она могла попросить отца о помощи. Могла прийти к нему и сказать: забери меня отсюда. Увези. Защити.

Она не попросила. Потому что знала ответ.

Полина стояла в темноте барьера, и часть неё, та часть, которой было десять лет и которая засыпала с мокрой подушкой, не хотела принимать это. Сопротивлялась. Отчаянно, яростно, как сопротивляется ребёнок, у которого отбирают последнюю игрушку.

С матерью было проще. С матерью всё укладывалось в понятную схему: дурной характер, затем болезнь, искажённая личность. Причина и следствие. Медицинский диагноз вместо приговора.

А отец был здоров: в полном уме, при ясной памяти. Просто слаб. И именно это было невыносимо, потому что болезнь — это несчастье, а слабость — это выбор. Каждый раз, когда опускал глаза в тарелку, выбирал. Не один раз, не в момент крайней слабости, а тысячу раз, изо дня в день, год за годом.

Злую мать можно ненавидеть. Слабого отца — только оплакивать. И это больнее. Гораздо больнее.

Барьер не отпускал. Темнота подсунула последнее оправдание, самое живучее, то, которое Полина носила в себе годами:

Он тоже боялся.

Да. Германн боялся Лидии. Боялся скандалов, истерик, боялся потерять семью, дом, привычный уклад. Характер делал её непредсказуемой и опасной, а он, будучи тихим, мягким человеком, ненавидящим конфликты, просто не умел сопротивляться.

Оправдание было правдой. В этом и заключалась его сила.

Полина попробовала ещё одно: он тоже был жертвой. Лидия подавила его так же, как подавляла дочь. У него не было выбора.

Правда. И это тоже правда.

А потом она вспомнила, как Германн Белозёров покинул род Воронцовых. Ушёл от жёсткого и властного отца, который третировал сыновей и ломал их под себя. Ушёл, взял новую фамилию, основал собственный род. Нашёл в себе силы порвать с семьёй, начать заново, в одиночку.

Значит, мог. Один раз в жизни — смог.

Ради себя — смог. Ради неё — нет…

Оправдания не перестали быть правдой. Они просто перестали быть достаточными.

Две правды, рядом, одновременно, несовместимые и неразделимые. Полина позволила им обеим занять место в груди, и боль была такой острой, что на секунду ей показалось, будто рёбра треснули. Она не оправдывала отца и не проклинала его. Просто впервые смотрела на Германна без фильтра детской потребности в идеальном защитнике. Двадцать лет брака, ни единой попытки что-то изменить — и дочь, которая усвоила от него единственный урок: терпеть.

Темнота барьера показала ей последнее видение — короткое, как вспышка молнии. Альтернативу. Ту жизнь, в которой она не сбежала.

Работу выбирает мать. Платья выбирает мать. Причёску — мать. Жениха — мать. Тихий, послушный дворянин из хорошей семьи, который будет приходить вечерами и говорить: «Потерпи, дорогая. Тёща просто нервничает».

Двадцать пять. Ребёнок, которого Лидия воспитывает по собственным лекалам, потому что «ты не справишься, Полина, ты ведь ничего не понимаешь в жизни». И Полина стоит в дверях и молчит, как стоял и молчал Германн.

Цепь насилия. Не сломанная. Заботливо передаваемая дальше по наследству.

Видение лопнуло, и гидромантка стояла в темноте, тяжело дыша, с мокрыми щеками и сжатыми до боли кулаками.

Германн за двадцать лет не нашёл в себе сил уйти. Полина нашла в восемнадцать.

Когда Лидия привела наёмников к стенам Угрюма, Полина встала между матерью и людьми, которых любила. Заморозила её. Защитила тех, кто не мог защитить себя сам. Сделала то, чего отец ни разу за всю жизнь не сделал для неё.

Она не расходный материал. Она — та, кто разломает эту цепь вдребезги.

Темнота вокруг дрогнула, пошла трещинами, и сквозь них пробился свет — тусклый, холодный, но настоящий. Первый барьер раскололся, рассыпаясь в прах, и Полина прошла сквозь его осколки, чувствуя, как с плеч падает тяжесть, которую она носила с десяти лет.

Второй барьер ждал дальше, в глубине пустоты.

Угрюм. Запах дыма и мокрых листьев. Полина шла по коридору дома воеводы. Впереди, за полуоткрытой дверью кабинета, голоса — Прохор и Ярослава. Смех. Тёплый, интимный, принадлежащий только им. Рыжеволосая аэромантка сказала что-то негромко, и Прохор рассмеялся — тем коротким, низким смехом, который Полина слышала от него так редко. Смех человека, который на несколько секунд забыл обо всех войнах и обязанностях.

Белозёрова не подслушивала — просто проходила мимо. Ноги на секунду стали тяжёлыми. Всего на секунду. Потом она прошла дальше, и момент растворился в повседневных заботах.

Видение перемоталось. Новогодний бал во Владимире. Она в розовом платье, рядом Тимур — высокий, подтянутый, с зачёсанными назад волосами, галантно подающий ей бокал с шампанским. Полина улыбалась ему. Искренне. А потом её взгляд на долю секунды задержался на другой стороне зала, где Прохор целовал Ярославу на глазах у всех.

Доля секунды. Незаметная для окружающих. Невидимая для Тимура.

Барьер видел всё.

Ещё перемотка. Сцена, при которой Полина не присутствовала, но которую ей описала Василиса — между подругами не было секретов в такие моменты. Боковая галерея владимирского дворца. Василиса стоит перед Прохором и спрашивает: «Почему ты выбрал её, а не меня?» Голос дрожит, глаза блестят. Прохор отвечает — честно, прямо, как он всегда отвечал.

Барьер показал ей эту сцену и прошептал:

«Она хотя бы спросила. Ты — даже не спросила. Потому что знала ответ заранее. Он не выбрал бы тебя даже из трёх. Ярослава — воин и княгиня, его ровня по силе и статусу. Василиса — княжна, дочь одного из сильнейших князей Содружества. А ты? Графская дочка с посредственным даром, которая научилась подмешивать слабительное в вино врагам Прохора и сочла это подвигом».

Темнота уплотнилась, сдавливая грудь.

«Ты выбрала Тимура не потому, что полюбила его, — продолжал голос. — Ты выбрала того, кто выбрал тебя. Привыкла получать то, что дают, а не то, чего хочешь. Тимур — утешительный приз. Как отцовские объятия после маминых криков».

Слова ударили в солнечное сплетение, и Полина согнулась, хватая ртом воздух, которого не было. Темнота попала точно в цель — в ту крошечную трещину, которую она старалась не показывать никому. Её увидела лишь Анфиса.

Воспоминание всплыло из глубины, выталкивая темноту. Анфиса сидела напротив, и на её лице было выражение, которое Полина научилась узнавать — менталистка видела что-то болезненное и подбирала слова, чтобы сказать правду, не причинив лишнего вреда.

— Мне нужно поговорить с тобой о Прохоре, — сказала тогда Анфиса. — И о Тимуре.

Полина напряглась, и менталистка это почувствовала.

— Первая влюблённость в Прохора была настоящей, — продолжила Анфиса мягко. — Важной. Он первый увидел в тебе человека, а не дочь графини. Конечно, ты влюбилась. Любая бы влюбилась. А затем он честно провёл черту. Больно, но честно.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Проблема не в том, что ты была влюблена. Проблема в том, что часть тебя до сих пор может воспринимать отношения с Тимуром как второй выбор. Не того, кого хотела, а того, кто оказался рядом. Во время испытания это чувство может всплыть и отравить всё, что у тебя есть с Тимуром. Всё, что является настоящим.