Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 23

Погрузка двух тысяч бойцов заняла четверо суток. Людей выводили из казарм не ротами, а мелкими группами по двадцать-тридцать человек, переодетых в гражданское. Выходили через разные ворота, в разное время, по разным маршрутам и стягивались к пристаням у Муромского затона, расположенным ниже города, где баржи стояли борт о борт у глинистого берега. Каждая группа знала только свой маршрут и номер судна. Командирам рот я отдал приказ: кто заговорит о цели похода за пределами своего судна, будет судим по законам военного времени.

Легенда для оставшихся гарнизонов была проста: отборные подразделения переведены на учебные сборы в Угрюм. Отсутствие двух тысяч человек в четырёх городах, где общая численность армии превышала десять тысяч, заметить было непросто, тем более что Буйносов-Ростовский по моему приказу произвёл ротацию гарнизонов, перебросив подразделения между городами, чтобы замаскировать убыль.

Экспедиционный корпус я собрал из лучших людей. Больше сотни гвардейцев в полных доспехах из Сумеречной стали. Первый и второй полки — ветераны владимирской, муромской и ярославской кампаний. Три десятка магов боевого профиля, включая шестерых гидромантов, без которых весь замысел терял смысл. Дюжина орудий полевой артиллерии, разобранных и уложенных в длинные деревянные ящики с маркировкой «хозяйственный инвентарь». Ящики со снарядами значились как «чугунные сковородки». Любой таможенник, сунувший нос в трюм за пределами моих территорий, увидел бы аккуратно сложенный груз, подкреплённый безупречными торговыми грамотами с печатями муромской купеческой гильдии.

Припасы я распределил по маршруту. Грузить всё в Муроме означало посадить баржи по ватерлинию и сделать их неуправляемыми на мелководной Оке. В Муроме загрузили сухари, солонину и боеприпасы на первые несколько дней пути. В Костроме Черкасский заготовил вторую партию: крупы, вяленое мясо, медикаменты. В Ярославле ждала третья закладка, организованная людьми Коршунова. Основную же массу припасов, рассчитанную на всю оставшуюся дорогу до Витебска и дальше, я приказал сосредоточить в Твери. Разумовская, к которой я обратился с просьбой о содействии, выделила складские помещения и помогла закупить провиант через местных поставщиков. Всё, что потребуется для полноценной кампании, я рассчитывал приобрести уже в Витебске, у белорусских князей.

Оборону территорий, как и собирался, я поручил Буйносову-Ростовскому. Генерал получил полномочия главнокомандующего всеми оставшимися силами, чёткие инструкции на случай нападения со стороны Смоленска или иного противника и подробный перечень действий при обострении обстановки на любом из направлений. Гражданское управление всеми четырьмя территориями легло на Ярославу. Безбородко оставался в Муроме, Черкасский в Костроме, Игнатий Платонов в Угрюме, каждый со своими полномочиями и планами действий на разные случаи, прописанными мной лично. Связь предлагалось поддерживать через магофоны.

Накануне отплытия я нашёл Ярославу в нашей спальне. Жена сидела за письменным столом, перебирая бумаги, и подняла на меня прищуренный взгляд, который означал, что она уже знает, зачем я пришёл, и заранее этим недовольна.

— Если Потёмкин двинет войска, — начал я без предисловий, опустившись на край кровати, — Буйносов отведёт основные силы к Владимиру. Костромское направление закроет Черкасский с местным гарнизоном и ополчением. Ярославское — Ленский со вторым полком. Твоя задача — координация, политические решения и связь с Москвой. Голицын обещал не допустить прямой агрессии Смоленска, этим обещанием можно пользоваться, напоминая ему через Василису.

— Я помню, — ровным голосом отозвалась Ярослава, не отрываясь от бумаг.

— Если возникнут проблемы с боярами — действуй жёстко. У тебя есть Крылов и полномочия княгини. Суды, аресты, конфискации — на твоё усмотрение. Если кто-то попытается воспользоваться моим отсутствием для мятежа, не жди моего возвращения, подавляй сама.

— Я помню, — повторила она с чуть заметным нажимом на каждом слове.

— Если я не вернусь…

Ярослава, наконец, подняла голову. Серые глаза смотрели на меня без испуга, со спокойной твёрдостью, за которую я полюбил её ещё тогда, когда она была командиром наёмников, а не княгиней.

— Если ты не вернёшься, — закончила она за меня, — я удержу всё, что ты построил. Буйносов подчинится мне, Безбородко и Черкасский тоже. Угрюм не сдам. Владимир не сдам. И когда вырастет наш сын, он получит княжество, а не руины. Всё верно?

Я открыл рот и закрыл. Открыл снова.

— Наш сын? — переспросил я, чтобы чем-то заполнить тишину.

Ярослава посмотрела на меня с тем выражением лёгкого превосходства, которое появилось у неё оттого, что она знала нечто, чего не знал я, что случалось нечасто.

— Четыре недели, — сказала она спокойно. — Светов подтвердил вчера. Я собиралась сказать тебе сегодня вечером, за ужином, но раз уж ты пришёл раздавать инструкции на случай своей гибели…

Четыре недели… Я смотрел на неё, и мысли, только что выстроенные в чёткий порядок маршрутов, графиков и резервных планов, рассыпались, как строй новобранцев при первом залпе. Ярослава. Мой ребёнок. Наш ребёнок…

Во второй жизни, которую я даже не просил, в теле, которое досталось мне случайностью или чьей-то волей, мне дали то, чего я не ждал и не смел просить. И вот эта женщина, сидя за столом с отчётами в руках и с тем же решительным прищуром, с каким отдавала приказы Северным Волкам, сообщила мне это между выслушиванием пунктов инструкций на случай осады.

— Почему ты решила, что сын? — спросил я, потому что всё остальное, что рвалось наружу, было слишком большим для слов.

— Чутьё, — ответила она, и уголок её рта дрогнул в сдержанной улыбке. — Светов говорит, на таком сроке ещё нельзя определить, но я-то знаю.

Я обошёл стол. Положил ладонь ей на живот — осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому. Ничего. Только тепло кожи под тканью платья. Слишком рано для того, чтобы почувствовать. Ярослава накрыла мою руку своей, и я ощутил, как холодны её пальцы.

Через миг её лицо стало серьёзным, и я увидел в серых глазах то, что она никогда не позволяла себе показывать на людях. Страх. Не за себя, а за меня, за нас, за то крохотное существо под моей ладонью, у которого пока не было ни имени, ни лица, а только зародившаяся жизнь и отец, уходящий на очередную войну.

Я смотрел на неё. На прямую спину и на чуть закушенную нижнюю губу. Злилась. Не на опасность — на то, что снова остаётся в тылу. Княгиня, Магистр и командир Северных Волков, прошедшая десятки сражений, но ей поручена бумажная работа, пока муж рискует жизнью. Теперь к этой злости примешивалось ещё кое-что: она носила нашего ребёнка и не могла пойти со мной, даже если бы я позволил.

Я встал, забрал ручку из её пальцев и положил на стол. Ярослава подняла голову, собираясь сказать что-то резкое, и я поцеловал её. Несколько секунд она не отвечала, потом её ладони легли мне на плечи, пальцы стиснули ткань рубахи, и она ответила на поцелуй с яростной нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

— Вернись, — выдохнула она мне в губы, когда мы оторвались друг от друга. — Обещай, что вернёшься.

— Обещаю, — ответил я.

И впервые за долгое время слово «будущее» означало для меня не план кампании, а нечто совсем другое.

На рассвете караван отчалил. Баржи и расшивы тяжело развернулись на течении, оттолкнувшись от глинистого берега Муромского затона. Ладьи выстроились следом. Четыре струга ушли вперёд на расстояние в два километра, обозначая маршрут.

Буксиры завели дизельные моторы, от которых по воде расходилась мелкая вибрация, и натянули канаты к головным баржам. На корме каждого буксира дежурил гидромант, подталкивавший судно течением, чтобы моторы не надрывались на подъёме.

Я стоял на корме передового струга и смотрел, как город уплывает за излучину Оки. Серые стены, колокольня, дым из печных труб. Через минуту берег скрылся за ивняком.