Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 20

Комтур, не дождавшись ответа, продолжил сам, переводя взгляд на мальчишек внизу:

— Хорошая смена растёт, — он одобрительно кивнул в сторону плаца. — Гранд-Командор вчера на совете говорил, что следующее поколение должно стать самым сильным в истории Ордена. И я с ним согласен. Посмотрите на них, маршал. Ни один из этих мальчишек не держал в руках отвёртки, не видел изнутри мануфактуры, не дышал угольной пылью. Чистые. С малых лет воспитаны правильно, в понимании того, что дар — единственная настоящая сила, а всё остальное — костыль для немощных, — комтур выпрямился, расправив плечи. — Бастионы приманивают Бездушных, как костёр приманивает мотыльков. Каждый станок, каждая проклятая линза увеличивает вероятность Гона. И если для того, чтобы это доказать миру, нужно ещё полвека держать эти цеха запечатанными, мы их продержим. Гранд-Командор так сказал, слово в слово.

— Он прав, — кивнул Дитрих.

Два слова, произнесённые ровным, спокойным тоном, без малейшего усилия, без тени колебания. Он произносил их сотни раз. За годы практики ложь сделалась настолько привычной, что перестала ощущаться ложью и превратилась в рабочий инструмент, такой же надёжный, как клинок на поясе.

На самом деле Конрад заблуждался. По мнению маршала тот был так далёк от правды, что расстояние между его убеждениями и реальностью можно было измерять в километрах.

Дитрих изучал вопрос. Осторожно, по крупицам, на протяжении нескольких лет. В Ордене подобные исследования граничили с ересью, и фон Ланцберг не собирался предоставлять ортодоксам повод для обвинений, а потому работал через третьи руки: контрабандные книги из Рейнского Союза, записки пленных инженеров, которых допрашивал лично, прежде чем передать в ведение Сенешаля, случайные разговоры с купцами на приграничных заставах. Картина, сложившаяся из этих разрозненных кусков, была однозначной.

Деревни без единого станка опустошались во время Гона так же исправно, как города с мануфактурами. Московский Бастион, набитый технологиями от подвалов до крыш, раз за разом переживал Гон лучше любого княжества. Доказательная база доктрины не выдерживала критики, и главы Бастионов это знали. Доктрина Ордена являлась инструментом контроля, выдуманным для того, чтобы организация могла обосновать своё существование чем-то возвышеннее банального захвата чужой территории.

Гранд-командор действительно верил в эту ложь. Искренне, без притворства, без цинизма. Верил так, как верят люди, посвятившие жизнь одной идее и неспособные признать, что идея оказалась пустой, потому что это обесценило бы всё, что они сделали. Дитрих уважал его за эту цельность. Уважал за железную дисциплину, за магическую мощь Архимагистра, за то, что Конрад жил в той же келье, что рядовой рыцарь, ел ту же пищу и каждое утро тренировался с молодыми наравне. Уважал и одновременно видел, с хирургической ясностью, что именно эта цельность ведёт Орден к гибели.

Мир менялся. Княжества вооружались. Московский Бастион поставлял автоматическое оружие белорусам, и белорусские партизаны Рогволодова, которых фон Эшенбах презрительно называл трусами, стреляли из винтовок, против которых магический барьер рядового рыцаря держался секунды. Бронемашины, артиллерия, магофоны, обеспечивавшие мгновенную координацию на поле боя. Мир, в котором одной магии хватало для победы, заканчивался на глазах, если вообще когда-либо существовал. Рано или поздно кто-то придёт с достаточной силой, чтобы проверить орденскую доктрину на прочность. И магия проиграет. Не потому что слаба сама по себе, а потому что одной магии мало против противника, который владеет и магией, и технологиями одновременно.

Дитрих не собирался позволить этому случиться.

Для маршала Орден не являлся ни храмом, ни семьёй. Орден был структурой: инструментом контроля, боевой машиной, источником силы. Структурой, которая могла быть эффективной или неэффективной, и Дитрих оценивал её ровно по этому критерию. Сейчас она была неэффективной, потому что ей управляли люди, путавшие инструмент с пропагандой. Конрад спрашивал «что правильно?». Дитрих спрашивал «что работает?». Ответы на эти два вопроса совпадали всё реже.

— Маршал?

Голос фон Эшенбаха вернул его к действительности. Комтур смотрел на него выжидающе, видимо, задав вопрос, который Дитрих пропустил мимо ушей.

— Простите, Генрих, задумался, — фон Ланцберг улыбнулся легко, открыто, тем обезоруживающим образом, который давно стал его визитной карточкой. — Повторите?

— Я спросил, будете ли вы на вечерней проповеди Гранд-Командора. Он обещал говорить о новом этапе Очищения.

— Разумеется, — ответил Дитрих. — Ни за что не пропущу.

Фон Эшенбах удовлетворённо кивнул и зашагал по галерее обратно, тяжёлые подошвы стучали по камню размеренно и уверенно. Звук человека, знающего своё место в мире.

Оставшись один, фон Ланцберг снова посмотрел вниз, на плац. Белорусский мальчишка только что свалил своего напарника-ливонца подсечкой и стоял над ним, сжимая деревянный тренировочный меч обеими руками, тяжело дыша. Наставник одобрительно хлопнул его по плечу. Мальчишка не улыбнулся. Через семь-восемь лет из него выйдет отличный рыцарь. Преданный, безжалостный, не помнящий ни лица матери, ни запаха родного дома. Идеальный солдат.

Идеальный солдат для войны, которую Орден проиграет, если ничего не изменить.

Маршал положил руку на парапет, и камень под его ладонью нагрелся на два градуса, едва заметно, рефлекторно. Дар отзывался на мысли раньше, чем сознание успевало их оформить. Дитрих усмирил тепло, вернув камень к прежней температуре.

В Ордене были люди, которые думали так же, как он. Молодые рыцари и несколько командиров отрядов, комтур Зиглер из четвёртого капитула, ещё двое-трое из тех, кто видел мир за стенами Бастиона достаточно ясно, чтобы понимать направление, в котором тот двигался. Модернистами их называли за глаза, шёпотом, в тех разговорах, которые обрывались при появлении ортодоксов. Они смотрели на Дитриха не как на заговорщика, а как на голос разума. Пока.

Маршал не торопился. Он наблюдал, расставлял фигуры, укреплял позиции. Рыцарю, который сомневался в доктрине, он говорил: «Ты не один». Рыцарю, который был предан Ордену, он говорил: «Я тоже предан, я просто хочу, чтобы Орден выжил». Каждому свой ключ, и Дитрих подбирал их с терпением, отточенным годами.

Момент действовать ещё не настал. Конрад был слишком силён, слишком уважаем, слишком укоренён в сознании рыцарей как образец. Попытка сместить его сейчас расколола бы Орден, и обломки не стоили бы ничего. Нужно было ждать. Ждать, пока внешнее давление не обнажит трещины настолько, что даже ортодоксы начнут сомневаться. Ждать, пока Конрад сам не совершит ошибку, достаточно очевидную, чтобы её невозможно было списать на козни врагов.

Дитрих фон Ланцберг опустил руки с парапета и повернулся к лестнице. Его ждали дела: рапорты гарнизонов, сводка патрулей на границе, запрос Трезорьеру на утверждение расходов по следующему набору рекрутов. Рутинная, незаметная работа, из которой складывалось управление армией. Работа, в которой маршал разбирался лучше кого бы то ни было в Ордене, включая Гранд-Командора.

Спускаясь по лестнице, он услышал, как наставник на плацу скомандовал смену пар, и деревянные мечи снова застучали друг о друга. Звук был мерным, настойчивым и напоминал тиканье часов. Дитрих подумал, что это подходящее сравнение. Часы тикали. Вопрос заключался лишь в том, кто первым услышит, как они остановятся.

Князь Рогволодов Данила Глебович проснулся за полчаса до рассвета, как просыпался каждый день последние двадцать лет. Привычка, вбитая в тело юностью, проведённой в сражениях, давно перестала требовать будильника или чужого окрика. Он лежал несколько секунд с открытыми глазами, глядя на низкий потолок с тёмным пятном сырости в углу, которое не удавалось вывести третий год, потом сел на койке, опустив босые ноги на холодные доски пола.