Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 2

— Простите моё любопытство, Ваше Сиятельство, — начал он, покрутив бокал в пальцах, — но я до сих пор не возьму в толк, как княжна оказалась замужем за… — Селезнёв запнулся, подыскивая слово, — за человеком незнатного происхождения. Не в обиду ландграфу, разумеется.

Безбородко, сидевший во главе стола, медленно опустил вилку. Скулы его напряглись. Раньше Екатерина отреагировала бы на подобный вопрос ледяным молчанием или уклончивой фразой, не подставляя ни себя, ни мужа. Сейчас она положила ладонь на салфетку, разгладила складку и посмотрела на гостя тем самым взглядом, от которого муромские чиновники инстинктивно выпрямляли спины.

— Мой муж — ландграф Муромский, боевой пиромант ранга Мастера в шаге от становления Магистром и один из ближайших соратников князя Платонова, прошедший с ним четыре военные кампании, — произнесла Терехова ровным, спокойным голосом. — А кто, простите, вы?

Гость поперхнулся вином. Сидевший рядом с ним муромский купец уткнулся в тарелку, пряча ухмылку. Арзамасский боярин промокнул салфеткой губы и до конца ужина больше не заговаривал.

Под столом Безбородко нашёл руку Екатерины и сжал её пальцы. Жест был уже знакомым, привычным за эти дни, и от этой привычности у девушки потеплело в груди. Они переглянулись. Секунда, не дольше. Степан чуть приподнял уголок рта, Екатерина едва заметно наклонила голову. Со стороны обмен выглядел незначительным, мимолётным, но Екатерина знала, что стоит за ним: его рука на её пояснице, когда они идут по коридору, и пальцы ложатся туда сами, без вопроса и без разрешения, и она не отстраняется, потому что не хочет.

Партнёрство, выросшее из прагматизма, работало: его прямота и верность, её ум и знание людей давали вместе больше, чем порознь. Муром чувствовал это по сотне признаков. Бояре начали уважать ландграфа за честность и бояться за резкость. Купечество оценило в ландграфине предсказуемость и деловую хватку. Чиновники начали исполнять указы, потому что знали: Безбородко проверит каждую цифру лично, а если промахнётся сам, его жена заметит то, что он пропустил.

Партнёрство работало… Только теперь оно называлось иначе, и потёртый томик, подаренный ей Степаном, стоял уже не на прикроватном столике Екатерины, а на их общем.

Я догнал Ярославу на крыльце. Она шла так, словно собиралась таранить стену, и белая фата, откинутая назад, развевалась за ней, как знамя перед атакой. Платье матери, бережно перешитое и подогнанное по фигуре, мягко очертило её стройный силуэт в движении. Левая рука по-прежнему сжимала букет, стебли хрустнули ещё раз, и несколько белых лепестков упали на каменные ступени.

У подножия лестницы стояли два автомобиля. Чёрные, с хромированными решётками радиаторов, начищенные до зеркального блеска. На обеих номерах красовались родовые гербы: на щите, разделённом перпендикулярно на две равные части, справа в голубом поле ангел в серебряных одеждах с мечом и золотым щитом, слева в золотом поле чёрный одноглавый орёл в короне с распростёртыми крыльями, сжимающий в лапе золотой крест.

Действительно, Волконские.

Из первого автомобиля уже вышла женщина лет сорока пяти или пятидесяти. Высокая, статная, в платье дорогом, но сдержанном, из тех, что выбирают люди, привыкшие к богатству и не нуждающиеся в его демонстрации. Медно-рыжие волосы, тронутые сединой у висков, уложены были строго, без единого выбившегося локона. Из противоположной дверцы автомобиля показался мужчина лет сорока, чуть ниже ростом, с теми же высокими скулами, тем же оттенком волос, той же породой в лице.

Я считал их мгновенно: не муж и жена, а брат и сестра. Фамильное сходство читалось так ясно, что гадать о принадлежности к роду не приходилось. Оба несли в чертах то же, что я каждый день видел в лице Ярославы: разрез глаз, линию подбородка, посадку головы. У женщины эти черты смягчались возрастом и округлостью, у мужчины заострялись, придавая лицу выражение настороженной сдержанности. За каждым из автомобилей стояли двое охранников в тёмных костюмах, крепкие, профессиональные, державшиеся чуть позади хозяев.

Ярослава каменела. Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух вокруг неё уплотнился, загустел, как перед грозой. Аэромантия Засекиной сработала раньше мысли. Инстинкт, вбитый десятью годами войны и потерь.

Порыв направленного ветра обрушился на оба автомобиля. Машины заскользили по мостовой, как щепки по воде, тяжёлые корпуса скрежетали по брусчатке, высекая искры. Охранников Волконских подхватило и потащило вслед за автомобилями, двоих опрокинуло на спину, один вцепился в ручку дверцы, пытаясь удержаться, и скользил вслед за седаном. Водители жали на тормоза, колёса визжали по камню, и звук этот разносился по всей площади перед собором.

— Вас сюда не звали! — голос Ярославы сорвался на крик, хлестнув по площади так, что его наверняка услышали и внутри собора, и за оцеплением. — Вам здесь не рады!

Я заметил движение по периметру. За ограждением, расставленным людьми Федота на почтительном расстоянии от собора, расположились журналисты. Какая свадьба двух князей без репортёров на улице? Трое уже развернули записывающие кристаллы в нашу сторону, артефактные линзы мерцали голубоватым светом. Двое строчили в блокноты, сгорбившись над страницами. Один поднял магофон и снимал видео, приседая, чтобы найти лучший ракурс, и попутно комментировал происходящее. Материал был золотым: невеста князя Платонова атакует неизвестных знатных гостей магией прямо у стен Успенского собора. К вечеру запись окажется во всех выпусках новостей Содружества, к утру обрастёт комментариями и домыслами.

Ветер усилился. Ярослава сделала шаг вперёд, спустившись на одну ступень, и воздух вокруг неё завибрировал, поднимая с мостовой пыль и мелкие камешки, закручивая их в спираль. Платье матери трепетало за её спиной, как парус в шторм. Подол приподнялся, обнажив носки белых туфель, стоявших на каменной ступени с такой устойчивостью, словно вросли в неё. Я краем глаза увидел Федота у входа в собор. Командир дружины подал знак гвардейцам коротким жестом левой руки, не меняя выражения лица. Двое в штатском сместились к боковым колоннам, ещё один отошёл на шаг от стены, расстегнув пиджак, под которым пряталась кобура. Ситуация балансировала на грани.

Женщина из первого автомобиля шагнула навстречу ветру. Я почувствовал знакомый всплеск магии, прежде чем увидел результат. Она тоже была аэромантом. Вокруг неё сформировался собственный щит, спрессованный воздух загудел, гася порывы, удерживая её на ногах. Седеющие рыжие пряди даже не шевельнулись. Женщина шагала сквозь ветер, выставив перед собой невидимый барьер, и тянула за собой мужчину, прикрывая его тем же щитом. Подол её платья оставался неподвижен. Спина прямая, подбородок поднят. Её магия не уступала Ярославе, и она тоже не собиралась отступать.

— Яся! — крикнула женщина сквозь шум ветра, и голос её сорвался на последнем слоге. — Яся, успокойся! Это же я!

Моя невеста замерла. Ветер не прекратился, воздух по-прежнему гудел, закручивая пыльную спираль вокруг ступеней собора, но Засекина застыла на полушаге. Я наблюдал, как менялось её лицо. Ярость ушла из скул, из сжатых губ, из прищуренных серо-голубых глаз. На смену ей пришла растерянность, и для Ярославы Засекиной это выражение было куда страшнее гнева. Я знал его. Видел один раз, во дворце, когда она стояла перед портретом отца, возвращённым из подвалов дворца. Что-то в этом обращении пробило броню, которую Засекина выстраивала десять лет. Я видел это по тому, как дрогнуло её лицо, как на секунду исчезла ярость и проступило что-то совсем другое, беззащитное, из тех времён, когда родители были живы, а мир ещё не обрушился.

Я мягко коснулся её спины ладонью. Не надавил, не остановил, просто дал почувствовать, что я рядом. Ярослава вздрогнула, словно очнувшись от сна, и чуть повернула голову, скользнув по мне коротким взглядом. Ветер начал стихать. Не мгновенно, а как затухающий шторм: порывами, постепенно. Пыль осела на ступени. Камешки перестали кружиться и со стуком покатились по мостовой.