Император Пограничья 20 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 12

Стремянников поправил очки и посмотрел на меня, убедившись, что я слушаю.

— Налицо мнимый парадокс. Мы полностью отменили внутренние пошлины между Владимиром, Костромой, Ярославлем и Муромом. По логике, доход должен был упасть. На деле произошло обратное, потому что снятие барьеров увеличило сам объём торговли. Раньше купец из Ростова вёз товар в Ярославль и на этом останавливался. Дальше начиналось другое княжество с другими пошлинами, другими правилами, другой системой досмотра и другими рисками. Теперь тот же купец за одну поездку проходит от Ярославля через Кострому и до Мурома, торгуя на каждой остановке без дополнительных сборов. Его выручка растёт, и внешняя таможня фиксирует увеличение потока.

— Конкретные примеры, — попросил я.

— Три крупных рязанских купца открыли постоянные представительства во Владимире, — финансист загнул пальцы. — Текстиль, зерно, скобяные изделия. Двое из Нижнего Новгорода, оба по металлическим изделиям, сделали то же самое. Ещё полдюжины мелких торговцев из Арзамаса и Касимова начали регулярные рейсы по новым маршрутам. Посредники, которые годами зарабатывали на разнице пошлин, теряют клиентуру, — Стремянников произнёс это без сочувствия. — На их место приходят настоящие торговцы. Те, кто создаёт реальную стоимость, а не паразитирует на перепаде цен.

Он отложил первый лист и взял второй.

— Внутренняя торговля. Здесь картина ещё интереснее. Десятилетиями торговые потоки между нашими территориями были заперты на границах. Костромской текстиль не попадал ни в Муром, ни во Владимир, потому что мануфактуры Костромы либо продавали внутри своего княжества, либо отправляли товар через перекупщиков в Ярославле с двойной наценкой. Сейчас пошли прямые поставки. Объём продаж костромского сукна во Владимире за месяц вырос втрое.

— Зерно? — уточнил я.

— Ярославское зерно начало двигаться на юг, — Стремянников кивнул. — Ярославль был и остаётся житницей региона. При Шереметьеве вывоз зерна шёл по Волге на север, в Череповец, или по дорогам в Вологду. Там перекупщики задирали цену и продавали его втридорога. Южное направление, то есть Владимир и Пограничье, было закрыто наглухо: запредельные пошлины на границе, убитые дороги и нулевая безопасность перевозок. Мы убрали первые два препятствия, а патрули Стрельцов закрыли третье. Результат: цена ярославской пшеницы на владимирском рынке снизилась на четверть за месяц.

— Гаврилов Посад, — напомнил я.

Финансист позволил себе почти незаметную улыбку, уголками губ.

— Отдельная история. Воевода Молчанов наладил эффективную систему: Стрельцы патрулируют окрестности, методично зачищают территорию и собирают Реликтовые растения и материалы с зачищенных участков, разбирают разрушенные участки города. Всё отправляется во Владимир для переработки и продажи. Параллельно в Посад потянулись вольные охотники, алхимики, артефакторы. Скупают Реликты прямо на месте, до отправки во Владимир, конкурируют между собой за лучшие образцы. Доход от Реликтов уже покрыл сорок пять процентов расходов на последнюю военную кампанию, а многие участки ещё даже не обследованы.

Я кивнул. Молчанов оправдывал доверие. Жилистый, молчаливый офицер, назначенный воеводой полуразрушенного острога на месте мёртвого города, делал свою работу так, как делают её настоящие военные: без лишних слов, с отменным результатом.

— Бюджетный эффект, — Стремянников взял третий лист и развернул его ко мне. — Предварительная экстраполяция. Если текущая тенденция сохранится на протяжении года, совокупный доход четырёх территорий превысит то, что они приносили раньше в четыре-пять раз. И не потому, что мы подняли налоги. Ставки стандартизированы, по большинству позиций они даже ниже, чем были при Шереметьеве или Щербатове. Выросла налоговая база. Объём экономической активности, торговый оборот, количество действующих предприятий и ремесленных мастерских.

Захар, молчавший всё совещание и только скрипевший пером по блокноту, вдруг поднял голову.

— Можно добавлю, барин? — пробасил мой управляющий, почесав клочковатую бороду.

— Говори.

— На владимирском рынке впервые за много лет появилась свежая волжская рыба по нормальной цене, — Захар сказал это с таким выражением, словно речь шла о величайшем достижении цивилизации. — Стерлядь, судак, щука. Раньше рыба проходила через трёх посредников и два таможенных поста, прежде чем добиралась до прилавка. Стоила как заморский шёлк. Сейчас рыбаки поставляют улов напрямую с торговыми караванами. Охлаждающие артефакты творят чудеса, сами знаете. Люди на рынке не поверили сначала, когда увидели цены.

Стремянников чуть поморщился от этой бытовой детали посреди серьёзного экономического доклада, но я подавил усмешку. Захар, сам того не подозревая, попал в самую суть. Рыба на рынке по доступной цене. Вот что люди чувствовали на собственной шкуре, и вот что запоминали надолго. Никакие сводные таблицы Артёма не стоили столько, сколько стоила стерлядь за полтора алтына вместо прежних пяти.

Я дал себе несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Экономика четырёх территорий работала, причём работала лучше, чем я рассчитывал на этом этапе. Снятие внутренних барьеров запустило процесс, который набирал инерцию самостоятельно, без постоянных вливаний из казны. Купцы ехали сюда не потому, что я их звал, а потому что здесь было выгоднее торговать, чем где-либо ещё. Деньги текли туда, где правила были понятны, дороги безопасны и чиновник не требовал подношений за каждую бумагу.

Всё это было хорошо. Всё это было правильно. Вот только это не решало главной проблемы.

— Артём Николаевич, — произнёс я, и Стремянников, уже собиравший бумаги, замер. — Что с поставками оборудования?

Финансист медленно опустил портфель на стол. Лицо его изменилось.

— Ситуация не улучшилась, — ответил он ровным голосом, из которого ушло всё прежнее удовольствие от цифр. — Бастионы продолжают отказывать нам в прямых поставках. Ни одна заявка на шахтное оборудование не одобрена. Ни одна заявка на промышленные станки не прошла. Оптические приборы, химические реактивы, медицинское оборудование, инструментальная сталь специальных марок — везде одно и то же.

— Что удалось?

— Частично закрыли потребности обходным путём, — Стремянников говорил осторожно, подбирая слова. — Княжества, которые сами закупают оборудование у Бастионов для собственных нужд, оказались готовы перепродать нам излишки. Стоимость, разумеется, выше рыночной. В полтора-два раза по большинству позиций. Мы закупили четыре токарных станка через Тверь, два фрезерных через Сергиев Посад, комплект шахтных подъёмников через Нижний Новгород. Общий перерасход составил около шестидесяти тысяч рублей.

— Коршунов?

— Родион Трофимович провёл расследование по каналам, доступным Тайному приказу, — Григорий Мартынович раскрыл отдельный лист из своей папки. — Результаты неоднозначные. Формально каждый Бастион отказывает нам по собственным основаниям: квоты, производственная загрузка, технические регламенты, сезонные ограничения. Формулировки разные, сроки совпадают. Коршунов не смог установить, кто именно сподвиг Бастионы на блокаду. Более того, он не смог найти подтверждений, что за этим вообще кто-то стоит. Возможно, координатор существует и прячется настолько умело, что его не видно. Возможно, Бастионы действуют каждый по собственным мотивам, и совпадение сроков — не заговор, а общая реакция на наше усиление. Родион Трофимович честно признаёт: на данный момент у него нет ответа.

Я встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе цитадели, двое дружинников разгружали телегу с мешками, пока третий отмечал что-то в списке. Обычная жизнь, обычная работа. За стенами Угрюма тянулись дороги, связывавшие четыре территории, по которым ехали торговые караваны, патрулировали Стрельцы и скакали фельдъегеря с почтой. Всё это функционировало, и функционировало хорошо.

А под всей этой механикой лежала трещина, которую не могли закрыть ни удвоившиеся таможенные сборы, ни ярославское зерно, ни костромское сукно.