Девушка и черепаха. Демантоид - Гамаус Лиза - Страница 8

Дом реставратора прятался в глубине участка, утопая в зелени так старательно, будто стеснялся своей замысловатой архитектуры. А посмотреть было на что. Красный кирпич, увитый диким виноградом, узкие окна со свежевыкрашенными салатовыми решётками, стилизованными под старину, качественно уложенная черепичная крыша с петухом на флюгере – всё это выглядело как декорация к фильму о русских усадьбах, только небутафорская.

Роберт заглушил мотор и повернулся к Миле.

– Двадцать минут, – сказал он. – Максимум полчаса. Я не просто так. Постараюсь побыстрее, а потом мы все пообщаемся.

Мила смотрела на дом, на эти уютные, обжитые стены, и чувствовала, как отпускает московское напряжение. Здесь пахло не выхлопными газами, а мокрой после недавнего полива или дождя землёй и ещё чем-то сладким, цветочным.

– Хорошо, – кивнула она. – Двадцать минут.

Роберт сделал вид, что получил разрешение или она подписала ему выгодный контракт. Им обоим нравилось подыгрывать друг другу.

«Какой он смешной, как будто от меня реально что-то зависит». Ей нравилось, что он был вежлив и как бы спрашивал её мнение. Играл, конечно, но очень умело.

– Я быстро.

Он уже взялся за ручку двери, когда со стороны дома послышались шаги. Из-за угла вышел молодой парень в рабочих штанах с накладными карманами по бокам и клетчатой рубахе поверх футболки, с секатором в руке. Лет двадцать пять, русый, коротко стриженный, с открытым, чуть смущённым лицом. При виде машины Роберта он не выказал ни удивления, ни подобострастия – только приветливо кивнул.

– Алексей, – коротко представил его Роберт. – Правая рука Филиппа Александровича по садовой части. Лёша, это Мила. Я на полчаса к Филиппу Александровичу. Ты не покажешь ей оранжереи? А то она завянет в машине.

Двадцать минут превратились в полчаса, но Мила сделала вид. Что не обратила внимания.

– Почему это я завяну? – фыркнула Мила, но из машины вышла.

Алексей улыбнулся ей просто и открыто.

– Хотите посмотреть? У нас там такое… – он запнулся, подбирая слово, – такое разнообразие. Хозяин коллекционирует. Я соберу вам букет, если понравится что-то.

– Спасибо, – Мила обернулась на Роберта, но тот уже почти скрылся за дубовой дверью. Только мелькнул серо-голубой рукав.

– Пойдёмте, – позвал Алексей. – Осторожно, тут ступенька.

Оранжерея оказалась вовсе не стеклянным сараем, а целым комплексом – три высоких арочных строения, соединённых переходами. Внутри было влажно, тепло и пахло так густо, что кружилась голова: смесь земли, прелых листьев и терпких, почти лекарственных ароматов.

– Ух ты! – выдохнула Мила.

Алексей довольно хмыкнул.

– Это ещё что. Пойдёмте дальше.

Первый зал был отдан декоративному цветоводству. Здесь цвели розы невероятных оттенков, от чёрно-бархатных до зеленоватых, и крупные пионы клонили головы под собственной тяжестью. Но Алексей провёл её мимо, лишь кивнув на цветы: «Это для хозяйственных нужд, для букетов заказчикам».

Второй зал оказался странным. Здесь не было буйства красок. Наоборот – серо-зелёная, серебристая гамма, узкие листья, невзрачные цветки. И таблички. Много табличек с латинскими названиями и предупреждающими значками. Некоторые растения росли в глиняных горшках.

– Это «аптекарский огород» Филиппа Александровича, – негромко сказал Алексей. – Только не аптекарский в обычном смысле. Он его называет «Сад Синей Бороды».

Мила наклонилась к ближайшему растению – невысокий куст с тёмными резными листьями и фиолетовыми колокольчиками. Табличка гласила: «Аконит. Борец. Чрезвычайно ядовит. Дыхательная недостаточность».

– Ого, – она отшатнулась.

– Не бойтесь, через кожу не действует, – успокоил Алексей. – А вот пробовать не советую. Вон там, дальше, болиголов, наперстянка, беладонна. А в том углу, под плёнкой, самое интересное – мандрагора. Цвела в мае, сейчас отдыхает.

Мила смотрела на эти аккуратные, ухоженные грядки и думала: «Чего только люди не делают в этой жизни». Кто-то коллекционирует яхты, кто-то – деньги на счетах, а кто-то выращивает смерть в горшочках и называет это красотой. И ведь действительно красиво. Жутко, но красиво.

– А зачем ему это? – спросила она.

– Говорит, чтобы помнить, – Алексей пожал плечами, – что самая большая красота и самая страшная сила часто растут из одного корня. Он вообще философ. Идёмте, в третьей оранжерее у нас орхидеи, но вам вряд ли будет интересно, это стандартные гибриды для букетов.

– Нет, спасибо, мне и здесь впечатлений достаточно.

Алексей кивнул и вдруг, словно вспомнив, указал на маленькую грядку у входа, почти незаметную среди высоких кустов аконита.

– Вот это, кстати, редкий экземпляр. Ясенец кавказский. В народе «неопалимая купина». В жаркий день вокруг него воздух напоён эфирными маслами. Если поднести спичку, вспыхивает, а само растение не горит. Филипп Александрович его особенно любит.

Мила смотрела на скромный кустик с розоватыми соцветиями и чувствовала, как внутри шевелится смутное, ещё не оформленное понимание. Что-то про огонь, который не обжигает хозяина. Про тайну, которую можно пронести через жизнь и не сгореть.

– Я соберу вам букет, – сказал Алексей, словно почувствовав, что впечатлений достаточно. – Пойдёмте в первый зал, там сейчас как раз пионы на пике.

В это время в доме, за дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной головы, шёл другой разговор.

Филипп Александрович сидел в своём неизменном кожаном кресле, обитом по бокам медными гвоздиками. Кресло помнило ещё его отца, старое, надёжное. Сам хозяин, сухой и легкий, как высушенный тысячелистник, смотрел на Роберта поверх очков взглядом, который не обманывался ни внешностью, ни статусом.

– Я вспомнил, Роб, – сказал он без предисловий. – Не всё, но главное. Сядь, не маячь.

Роберт сел на край стула. Внутри всё вибрировало от нетерпения, но он знал: старика торопить нельзя. С ним вообще нельзя было торопиться. Время в этом доме текло по своим законам.

– Черепаха, которую ты ищешь, – Райкин говорил медленно, будто перебирал чётки, – была заказана не просто как украшение. Княгиня Дулова, твоя прапрабабка, была женщиной не только светской, но и, скажем так, ищущей. Она увлекалась восточной философией, алхимией, эзотерикой. В её бумагах, которые чудом сохранились и окольными путями попали ко мне, есть упоминание о «ключах рода».

Роберт замер.

– Ключах?

– Да. Она считала, что род Дуловых – старый, сильный, но проклятый поспешностью. Мужчины погибали молодыми, женщины – в родах. Ей нужен был амулет.

Роберта прострелило одно воспоминание. Он вспомнил далёкий эпизод из своего детства, когда был с матерью на Кавказе, и те два слова «пусть ищет», сказанные женщиной в чёрном.

Райкин снял очки, протер их замшей.

– Черепаха – символ не только мудрости, но и терпения. Панцирь. То, что скрывает и защищает. Я нашёл кое-что в старых записях.

Он протянул Роберту пожелтевший конверт.

– Здесь адрес. Точнее, фамилия и старый адрес. Человек, который, возможно, был последним, кто держал черепаху в руках перед тем, как она исчезла. Не Дулова – она умерла в эмиграции. А тот, кому она передала вещь перед отъездом. Доверенное лицо. По документам – дальний родственник, но на самом деле – управляющий, спасший часть имущества. Хотя сейчас это не имеет значения, что он спас, а что нет. Отчёт держать не перед кем после революций, войн и перестроек, сам понимаешь. Фамилия его… – Райкин прищурился, – Обухов.

Роберт взял конверт.

– Обухов? – переспросил он. – Я где-то слышал эту фамилию.

– Возможно. Обуховы – старый московский род, не титулованный, но крепкий. После революции след теряется. Кто-то эмигрировал, кто-то остался. Но этот конкретный Обухов, потомок того самого, кто имел дело с Дуловой, Виктор Сергеевич, жил в Москве, в Замоскворечье, а потом вот тут. – Райкин ткнул сухим пальцем в конверт. – Одинцово. У него была жена, Евгения. Детей, кажется, нет. Если верить моим источникам, черепаха могла остаться у них. А дальше… – он развёл руками. – Ищи, Роб. Я дал тебе нить. Дальше ты сам.