Девушка и черепаха. Демантоид - Гамаус Лиза - Страница 5

Она его зацепила сильнее, чем самый изощрённый бизнес-план. Он даже сам себе удивился.

И ещё… она ему кого-то напомнила. Не конкретную женщину. Скорее, ощущение. То самое, из детства, которое уже стёрлось. Когда он жил летом с бабушкой на даче в Подмосковье, там была соседская девочка, с которой они ловили в ручье лягушат. Та тоже смотрела на мир прямым, ясным взглядом, ничего не требуя и не оценивая. Потом эта девочка куда-то исчезла, а ощущение чистой, незамутнённой искренности осталось на задворках памяти. И оно материализовалось в странном кафе в виде девушки, которая предлагала позвонить маме, чтобы узнать группу крови.

Роберт хохотнул. Вот бы позвонить. «Мама, у меня к тебе срочный вопрос не про женитьбу, а про тромбоциты». Он отказался от кофе не потому, что спешил, а потому что поймал себя на желании завязать более долгий разговор. А это было неправильно. Это выбивало из графика, из привычного ритма, где всему было отведено своё время и место. Приятный сюрприз, но…

На следующий день образ не отпускал. Длинная шея, спрятанный кулон на шнурке Что там? Простой крестик или что-то менее банальное? Тонкие пальцы. Он считал себя пойманным на крючок женской необъяснимой привлекательности, как попадается неопытный мальчишка, думая, что только он один видит, как «она» красива.

Настроение, однако, весь оставшийся день было на удивление приподнятым. Будто после встречи с Райкиным и этой мимолётной улыбкой в кафе мир ненадолго приобрёл более мягкие, пастельные тона.

Но всё же занятость дня постепенно стирала впечатление, как волна стирает след на песке. Пока вечером не зазвонил телефон. Шершавый голос Райкина ворвался в тишину кабинета:

– Роб, я тут подумал и кое-что вспомнил про то, что мы вчера обсуждали. Придётся тебе ещё раз ко мне подъехать. Нашёл одну ниточку. Старую, может, и сгнившую уже.

Роберт почувствовал азарт охотника, учуявшего след.

– Вспомнили? Ну, я же был уверен, что вы что-нибудь откопаете. Кто, как не вы? Я сообщу, когда смогу. Завтра, наверное.

Разъединившись, он откинулся в кресле. Молодец старик!

Райкин был его секретным оружием в мире искусства. Он был не просто реставратором, он был живой легендой. Начинал свой путь в шестидесятые годы, спасая иконы, вывезенные из разорённых храмов и просто чудом уцелевшие. Он не просто чинил трещины и восстанавливал красочный слой, он, по его собственным словам, «договаривался с духом вещи». Он мог, прикоснувшись к доске, сказать, из какой губернии мастер, сколько ей лет и «какая боль её сломала». Многие считали это чудачеством, но его интуиция и знания не подводили никогда.

В чём-то они даже были похожи с Райкиным по части интуиции.

В мире, где всё измерялось деньгами и статусом, Райкин был аномалией. Он мог за копейки реставрировать икону для бедной церкви в глухой деревне и наотрез отказаться от заказа олигарха, почувствовав, что тот видит в вещи только стоимость. Роберт ценил эту абсолютную, почти физическую честность.

Именно от Райкина три года назад за чаем с брусничным вареньем Роберт впервые услышал историю про «черепаху Дуловой». Не как про лот в каталоге, а как про живое существо, амулет, оберег, свидетеля краха и надежды. История звучала красивой сказкой, но в интонации Райкина была та самая, редкая нота уверенности. Старик не верил в сказки. Он верил в вещи. И если он говорил о черепахе как о чём-то реальном, значит, она существовала.

И теперь у этой сказки, возможно, появилась ниточка. А в голове, совершенно некстати, всплыло другое лицо – девушки из кафе с лебединой шеей. Две ниточки, тонкие-тонкие, появились в его мире чёрно-белых схем и цифровых прогнозов. Одна вела в прошлое, другая… куда вела вторая, он ещё не знал. Но впервые за долгое время будущее перестало казаться ему просто пунктом назначения. В нём появился интригующий, совершенно не спланированный поворот.

Высокая, тяжёлая, со старинной бронзовой ручкой, начищенной до блеска, дверь в кабинет медленно открылась.

Ломбард «Жар-птица» не был похож на ломбард. Он походил скорее на приватный клуб или крошечный музей. Воздух здесь невероятно чистым и прохладным, пропущенным через незаметные фильтры, чтобы ни одна пылинка не посмела осесть на бархат или позолоту. Стены из тёмного полированного ореха поглощали звуки, а на них, в тяжёлых, искусно состаренных золотых рамах, висели картины, не яркие репродукции, а подлинные, пусть и не первого ряда, работы мастеров XIX века. Свет софитов падал на них мягко и выверенно, как в первоклассных галереях.

Девушка, которая открыла дверь, молча смотрела на Светлану, симпатичную, ухоженную женщину лет сорока в дорогом костюме, огромными серыми глазами. Светлое, одухотворённое лицо напомнило картину Венецианова «Девушка в клетчатом платке».

Светлана часто играла в эту игру – находить в жизни типажи из известных картин. Приятель один приучил, француз, когда она была на стажировке в Европе. Они постоянно в это играли, почти два года.

– Пожалуйста, проходите, – сказала Светлана, слегка улыбнувшись.

В девушке не было робости или скованности в движениях, её спокойная непринуждённость и мягкая ответная улыбка говорили о том, что подобная обстановка была близка её естественной среде.

– У вас очень красиво, – сказала девушка.

– Спасибо, – Светлана кивнула, её взгляд был мягко-внимательным, но выжидающим. Присаживайтесь, – показала она глазами на кресло с противоположной от неё стороны стола. Она не спрашивала, чем может быть полезна. Она ждала, когда гостья определится сама.

Мила сняла рюкзак. Действие, казавшееся в этих стенах кощунственно будничным. Из основного отделения она достала невзрачный белый холщовый мешочек, а из него старинную ювелирную коробочку коричневого цвета. Положила её осторожно на замшевый поднос, лежавший на столе между ними. Рюкзак оставила на коленях.

– Я хочу оценить вот это.

Светлана, не отводя глаз от коробочки, надела белые тонкие перчатки. Движения были привычными, ритуальными.

– Я думала, что это изумруды, но камни слишком сильно блестят. Я раньше такие не видела, – сказала Мила, больше чтобы разрядить напряжение, и открыла крышку.

Золотая черепаха лежала на выцветшем светлом шёлке, и даже в этом рассеянном музейном свете демантоиды на панцире вспыхнули холодным, глубоким зелёным пожаром, от которого в глазах зарябило.

Неожиданно рюкзак соскользнул и упал на пол. Содержимое рассыпалось. Мила быстро нагнулась и собрала всё, что выпало, не понимая, как такое могло случиться.

Светлана орудовала лупой. Её лицо, такое спокойное секунду назад, стало вдруг подобно листу пергамента, на котором проступают невидимые буквы. Брови чуть дрогнули, губы сжались в тонкую ниточку. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела. Обводила лупой каждый миллиметр: изгиб панциря, огранку каждого мелкого бриллианта, крепления, обратную сторону с клеймами.

Она смотрела так долго, что Миле стало не по себе. В глазах оценщицы мелькнуло нечто большее, чем профессиональный интерес. Мелькнула растерянность, быстро подавленная, но успевшая задержаться на долю секунды. А потом жёсткий, холодный расчёт.

«Всё. Зря пришла», – ёкнуло внутри у Милы. Инстинкт кричал, что эта вещь не просто старая брошечка.

– Интересный предмет, – наконец произнесла Светлана, откладывая лупу. Голос её был ровным, но в нём появилась странная, жёсткая окраска. – Можете рассказать, как он к вам попал?

– Наследство, – коротко ответила Мила, уже мысленно хватая коробочку обратно.

– Понятно. – Светлана слегка наклонила голову. – Вы совершенно правы, это не изумруд. Это демантоид, уральская разновидность граната. Качество камня… исключительное. Работа, судя по всему, конец XIX – начало XX века. Возможно, даже работа частного мастера, подражавшего стилю Фаберже или работавшего для Фаберже.

Она делала паузы, будто взвешивая каждое слово. Мила слышала не сказанное: «Это гораздо ценнее, чем я могу сказать тебе сейчас. И гораздо опаснее».