ТРОМ - Филатова Татьяна - Страница 5

Слушая эти слова, Дарет в своих мыслях заново воспроизводил те свои размышления, в которых он не раз для себя констатировал факт того, что ни капли не похож на своего отца. Но крепкая любовь родителей друг к другу и небольшое сходство во внешности между ним и его матушкой всегда растворяли любые подозрения, которые теперь, словно бурлящий гейзер, вырвались и стали взрываться у него в голове.

– А что же случилось с моим настоящим отцом? И почему вы никогда мне о нем не говорили? Почему я должен узнавать об этом в самый страшный день моей жизни – в день смерти своей матери? – он был возмущен и, возможно, даже зол.

– Дарет, – отец умоляюще посмотрел на него, говоря очень спокойно и взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его, – есть вещи, которые нам знать опасно. Сокрытие от тебя правды было лишь тебе во благо. Но дольше я молчать не могу. Не имею права. Если и со мной завтра что-то случится, а я до того не успею тебе это рассказать, ты так никогда и не узнаешь правду. Хотя я и не уверен, что поступаю верно, рассказывая тебе это. Но того хотела твоя мама.

– Так что же здесь не так? – Дарет встал и подошел к запечатанной стене. – Что не так с моим отцом? Кем он был? Вором? Убийцей? От чего он умер?

– Его убили собиратели, – сказал отец, исподлобья глядя сыну в глаза, – его убили те же, кто убил и твою мать.

Дарет присел и прислонился к стене.

– За что? – спросил он. – Он тоже не хотел отдавать больше, чем полагается?

– Нет, – ответил отец, – его убили не у дома, а около Темного леса, в который он и направлялся. К счастью для тебя и твоей мамы, собиратели не догадались, что он жил с вами. О том, что у него остался сын, они не знали тогда, не должны узнать и сейчас.

– Почему? Что с ним было не так? Почему эта стена так надежно запечатана? – Дарет вскочил и со всей силы ударил кулаком по той стене: не нарочно, а от отчаяния и злости, переполнявших его изнутри. Запечатанная стена задрожала, каменная пыль с нее посыпалась на землю.

– Дарет, – отец встал, подошел к сыну, обнял его, затем посмотрел ему в глаза, – дело в том… – сказал он тихо, почти шепотом, – дело в том, что твой отец был тромом.

– Что?! – возмущение в парне сменилось растерянностью. Он небрежно оттолкнул от себя отца, его голос сорвался на крик. – Что ты такое говоришь? Как такое вообще возможно? Бред какой-то. Мы все знаем, что тромы – это монстры, которые давно были уничтожены эльфами. Ни у меня, ни тем более у нашей матери, – он указал на то место, куда час назад положил ее тело, – не может быть ничего общего с этими чудовищами!

– Я боялся такой реакции, но ты не прав, Дарет, – отец сделал шаг вперед, пытаясь успокоить сына, – все, что я тебе сказал и скажу еще – чистая истина. Тромы не монстры, не чудовища, они не выглядят уродливее и ужаснее людей, как нас учили тому в детстве, и ты тому самое прекрасное доказательство. Живое доказательство. Дарет, ты – сын трома, в тебе течет его кровь. Хочешь ты того или нет. Тромы такие же, как мы… Как я. Да, отличие есть: они – исполины, гиганты, великаны. Называй их как хочешь, но только не монстрами. И тебе придется мне поверить.

– Я даже не хочу этого слышать, не хочу думать о том, что ты мне сказал, – отчаянно замахал головой и руками Дарет, словно пытаясь прогнать от себя услышанные им слова отца.

Он отошел от стены, сел около костра и взялся за голову. Он думал, что его мысли об отцовском помешательстве все же были небезосновательными. Дарет успокаивал себя тем, что отец не болен, не погиб, как мама: он жив и всего лишь тронулся умом, похоронив только что свою горячо любимую жену, часть своей души. Помешательство отца его старший сын пережить бы смог, а вот принять как правду те безумные слова и наречь себя отпрыском тех, к кому с самого рождения отовсюду ему прививалась ненависть – нет. И вдруг Дарет осознал, что все же не отовсюду: они никогда не говорили о тромах дома. Ни мать, ни отец ни разу не упоминали их, а если дети и заводили разговор об этом после услышанного от школьных наставников в городе, то тема тут же закрывалась, как неинтересная и не заслуживающая траты времени.

Отец сел рядом с сыном и приобнял его, как делал это в детстве, когда тот с разбитыми коленками сидел на крыльце дома, изо всех сил сдерживая слезы от боли, чтобы казаться взрослым. Как отец. Или, когда Дарет, будучи уже сам примером для младшего брата, давил в себе боль утраты после смерти старой кошки, которую он помнил и любил с раннего детства. Он боялся показать слабость, а отец сумел поддержать его и взять часть печали на себя, успокаивая обоих сыновей. Теперь же Дарет смотрел на эту стену и думал о том, что за ней кроется, отвергая и принимая одновременно историю, изреченную ему тем, кого он отныне не должен считать родным. Дарет даже на какое-то время забыл цель их прихода в это место, забыл о маме, о брате и о сестре. Посмотрев на молот, который отец взял с собой, он понял наконец, для чего он им. Дарет схватил его и с необъяснимой яростью начал бить им по стене. Отец сидел у костра и молча наблюдал за сыном, которого хотел бы считать родным.

Стена была не толстой, она быстро проломилась, и за ней открылась еще одна комната. Дарет бил молотком, пока не пробил проход, через который можно было бы пройти. Работал он минуту или целый час – он не знал. Для него время остановилось. Отец подошел к нему, держа в руках два горящих с одного конца небольших поленца.

– Идем, – сказал он и зашел в пробитую стену. Дарет последовал за отцом, и они вошли в просторную комнату внутри пещеры, в центре которой стоял огромный каменный гроб, накрытый плитой.

– Это сделал я, – сказал отец, проведя рукой по крышке гроба и смахивая с нее толстый слой пыли на землю, – твоя мама просто оставила его здесь, замотав тело в саван и заложив эту часть пещеры камнями. Я же, когда узнал правду, решил, что твой отец должен быть похоронен достойно, и высек этот гроб из камня, переложил в него останки и запечатал стену. Я отчаянно надеялся, что ты поверишь мне на слово и не станешь сюда входить, хотя и понимал, что слова мои будут больше напоминать бред душевнобольного человека, но, раз мы уже здесь, то можешь сдвинуть плиту. Тогда ты увидишь все своими собственными глазами.

Отец более не казался Дарету сумасшедшим, но Дарет не знал, радоваться тому или печалиться. Наличие огромного каменного гроба, стоявшего прямо перед ним, вынуждало принять, что все, сказанное отцом, как ни печально, но было правдой. Дарет навалился на каменную плиту и немалым усилием сдвинул ее ровно настолько, чтобы та не упала с гроба и не разбилась.

В нос ударил запах тлена и прели. Дарет взял из руки отца одно тлеющее полено и опустил его ниже, чтобы иметь возможность рассмотреть содержимое гроба: некогда белый саван покрывал неровности того, что когда-то было живым существом. Когда Дарет приподнял грязную, тлеющую ткань, его взору открылся необычайно большой скелет. Несомненно: тот, кому он принадлежал, был весьма крупным, широкоплечим и очень высоким человеком. Но – человеком! Это был такой же скелет, как и у обычных людей, просто крупнее. Однажды Дарет уже видел за городом человеческие останки какого-то бедолаги, который решил закончить свою жизнь в петле на суку дерева, и скелет, что теперь лежал перед Даретом, отличался от скелета, что болтался на дереве, лишь размерами.

– Его звали Грэз, – сказал Дарету отец, прервав поистине гробовую тишину. – И он – твой настоящий отец.

Дарет смотрел на каменный гроб и на того, кто покоился в нем почти двадцать лет. Он пытался понять и принять все то, что сегодня на него свалилось. Он знал, что ему необходимо держать себя в руках, как он делал всегда: Дарет с детства чувствовал, что на нем лежит ответственность за многое. Но сейчас как никогда ему нужно было собрать всю свою волю в кулак и быть сильным и стойким. Ему вдруг подумалось, что было бы лучше, если бы такую страшную правду ему рассказала его мама, ведь она знала его – знала отца Дарета. Она знала, какой он был, могла указать сыну на их сходства, рассказать о нем, как о человеке – то есть о том, каким он был в жизни, даже не будучи человеком. Но почему она молчала? Дарет знал ответ: мама боялась за него. Она боялась, и небезосновательно, ведь если собиратели узнали бы, кем является ее сын, они, не раздумывая, убили бы его.