После развода. Преданная любовь (СИ) - Макова Марта - Страница 5

— Минута до выхода. — прозвучала в наушнике команда режиссёра.

— Иду в кадр. — я выпрямила спину, натянула на лицо мягкую улыбку и устремила взгляд на экран с телетекстом.

— Прямой эфир. Поехали. — скомандовал режиссёр, и внешний мир для меня исчез.

Я любила свою работу. И, как ни странно, попала сюда, на телевидение, случайно. Полинка однажды позвала посмотреть, как здесь всё работает. Провела экскурсию по павильонам и монтажным, по костюмерным и гримёрным, даже в бухгалтерию к девочкам заглянули, чтобы попить с ними кофе. А потом столкнулись в коридоре с главредом. И он вцепился в меня клещом. У них запись эфира горела, а ведущего не было на месте. А я, по его мнению, имела хоть и совсем отдалённое, но отношение к телевидению. Работала редактором текстов в частной телевизионной компании в Москве. Образование у меня было филологическое.

Уж не знаю, что он во мне увидел, у меня не было никакой подготовки, только смутные представления о работе телеведущего. И тем более я не знала тысячи больших и мелких нюансов присутствующих в рабочем процессе в эфире.

— Ничего не надо. Просто прочитаешь текст с монитора. Просто не забывай глаза время от времени поднимать на камеру. — не давая мне опомнится, тараторил главреж, пока Полинка припудривала мне нос. — У тебя всё получится. Там ничего сложного. Просто читай текст и иногда моргай. Там мало совсем. На пару минут.

Меня усадили за студийный стол. Дали прочитать текст, распечатанный на листах. Быстро объяснили значение команд. Показали, в какие камеры смотреть и… как ни странно, я справилась с первого раза. Просто отрешилась от всего, подняла взгляд на камеру и чётко произнесла весь текст, считывая его с экрана телесуфлёра.

Это был незабываемый опыт. И хотя я отнеслась к этой ситуации, как к приключению, но сердце моё, кажется, навсегда осталось на телестудии под камерами.

Главреду страшно понравилось моё лицо на экране. С его слов, камера любила меня, а это было редкостью и большой удачей. Он предложил работу, я согласилась и уже три года работала диктором на нашем телевидении.

— Я жду рассказа. — тихо предупредила Полинка, быстро обмахавая моё лицо кистью, пока в эфире крутили видеорепортаж об открытии выставки картин Павла Никонова в нашем областном художественном музее. — Только попробуй сбежать после съёмок.

— Всё потом, Поль. — сквозь сжатые губы, прошипела я. — Не отвлекай.

— Посторонние из кадра. Выход в эфир. — скомандовал режиссёр.

— Иду в кадр. — отозвалась я и выпрямила спину. Всё потом. И Женя со своей маман. И его невеста, о которой я думала всю ночь. Посмотрим на эту камикадзе.

— Твой Раевский совсем сбрендил? Зачем знакомить тебя с его очередной девкой? — возмущённо трясла кудряшками Полинка. — Недостаточно поиздевался над тобой?

— Не знаю. — я придирчиво разглядывала себя в зеркале. — Наверное, недостаточно.

Бледновата. И синяки под глазами. На нижней губе трещинка, небольшая, но заметная, если присмотреться. Может, нужно было оставить грим?

— А я знаю. — надулась хомячком Полинка. — Простить не может, что ты шантажировала его, непревзойдённого. Что Даньку забрала угрозами.

— Может быть. — кончиками пальцев, легонько похлопала себя по скулам, вбивая в кожу крем. — Поль, можешь синяки под глазами аккуратненько убрать?

— Плохо спала? — ворчливо посочувствовала подружка. — Я бы после таких новостей, наверное, совсем сон потеряла. Может, не стоит тебе идти на этот ужин, Надь? Нервы только мотать. Оно тебе надо?

Спала я этой ночью и правда плохо. Слишком много воспоминаний и чувств всколыхнула эта встреча. Вернула во времена, которые я старательно вычёркивала из памяти. Я пять лет склеивала разбитое сердце, по кусочкам, по осколкам его собирала. Латала работой, заботами о сыне. Коротенькими стежками сшивала, жадными поцелуями Воронова, как бальзамом заживляющим смазывала.

— Надо, Поль. — вздохнула я. — Надо обсудить Данькин переезд. И хоть посмотреть на эту невесту. Понять, что за жар-птица, и что от неё ожидать. Возможно, сыну придётся жить с ней в одном доме.

— А он точно поедет? — с тревожной грустинкой поджала нижнюю губу Полинка. Положила ладонь мне на лоб, заставляя откинуть назад голову и подставить под её волшебные ручки лицо.

— Поедет, Поль. Даня заслуживает учиться в самом престижном вузе страны. Он трудом своим заслужил это право. Глупо и эгоистично было бы пытаться удержать его рядом собой. — я запрокинула голову и закрыла глаза, отдаваясь на милость подруги. Настоящего профессионала своего дела.

Я недоговаривала главного — так надо! Чем раньше отец с сыном притрутся друг к другу, тем лучше. Мне будет спокойнее в тяжёлые времена. А невеста… Ну не эта, так какая-нибудь другая обязательно появилась бы. Я вообще была удивлена, что Женя до сих пор не женился. Вернулся к своей разгульной жизни, которой жил до женитьбы на мне?

Нужно отдать бывшему мужу должное — за время нашего брака он никогда не давал мне поводов для ревности. Нет, ну я его ревновала, конечно. В юности Женя был просто харизматичным красавчиком, безбашенным и наглым, а с возрастом посуровел, возмужал, от него буквально фонило самцовостью и тестостероном. Где бы мы с ним ни появлялись, в какую компанию не приходили, бабы сходили с ума. Он просто ходил по комнате, а женщины поворачивали за ним головы, как подсолнухи за солнцем. И обязательно находилась баба, которая открыто вешалась на него. Женька только посмеивался над моей ревностью и прижимал меня к своему боку.

— Ты в чём в ресторан пойдёшь? — задумчиво поинтересовалась Полинка. — Давай сделаем тебе смоки-айс? Подчеркнём твои колдовские глаза.

— Колдовские? — усмехнулась я оценке моих слишком светлых глаз. — Ты хотела сказать бесцветные?

— Прозрачные. — недовольно поправила меня, подруга. — Они у тебя, как хрустальная вода в ручье. Сверкают и переливаются всеми оттенками: от ледяного серебра и зимней голубизны до нежной бирюзы. Всё зависит от освещения.

— Да ты поэт, Поль. — усмехнулась я.

— А ты дурочка, если до сих пор не поняла своей красоты. — сердито пробурчала Полинка, поворачивая моё лицо то вправо, то влево, примеряясь к фронту работ.

— "Седая”, “Лунь", ты же помнишь? — напомнила я подруге свои школьные прозвища.

Обидные прозвища, которые преследовали меня все школьные годы. А всё из-за моей девичьей фамилии Лунёва и белых с лёгким серебром волос. Не седых, просто неестественно белых, доставшихся мне от деда-блондина.

Сколько слёз я пролила в детстве из-за того, что меня дразнили из-за необычной внешности!

"Учись давать отпор. Не показывай своих слёз. Слёз — это слабость. Поймут, что достали до мякотки — заклюют, как вороны. — поучал меня дед. — Никому не спускай обид, Надька".

Я училась. Не плакать на глазах у обидчиков. Не показывать свою боль. Огрызаться так, чтобы в другой раз боялись задеть не то что делом, даже неосторожным словом. Я спрятала хрупкую и ранимую Наденьку за непробиваемую броню. Я только с Женей эту броню сняла. Доверилась. Опять стала уязвимой. И он ударил.

— Нашла что вспоминать. — недовольно пробухтела Полинка. — Посмотри на себя сейчас и на тех, кто тебя дразнил. Видишь разницу? Где эти школьные красотки сейчас? Обабились, постарели, растолстели. А ты настоящая красавица.

— Все наши травмы из детства, ты же знаешь. — вздохнула я.

Полинке в школе тоже крепко доставалось от одноклассников. Она была маленькой, кругленькой, немного нелепой девчонкой с рыжими кудряшками-спиральками и россыпью веснушек на курносом носу. Мы обе были изгоями в своих классах.

— Готово! — сделав последний взмах кисточкой для макияжа, подруга отступила и крутанула к зеркалу кресло, в котором я сидела. — Пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

— Ого! — я с удивлением рассматривала своё лицо.

— Раевский твой слюной подавится. — довольно хмыкнула Полинка и бросила кисть на гримёрный столик. — А новая его перестанет спокойно спать, зная, какая красавица у него бывшая.