Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 55

Давыдов, стоящий за моей спиной, издал сдавленный звук, и я пожалел, что дуэли уже как десять лет были строго-настрого запрещены. Вызвал бы его с превеликим удовольствием.

— А-а! — воскликнула Глафира, и, признаюсь, я посмотрел на неё с некой опаской, не зная, чего ждать от служанки Веры.

Я уже чувствовал себя ничтожеством из-за слёз любимой женщины.

— Несколько дней тому назад барыня потребовала, чтоб я коробку со старыми карточками отыскала, — встретив мой недоумевающий взгляд, Глафира пояснила. — Вера Дмитриевна прикрикнула, а она никогда не кричит. Вот и думаю, неспроста она как полоумная была.

— Что за карточки?

— Я сейчас, барин, мигом, — и она выбежала из комнаты.

Я обернулся к Давыдову, который внимательно рассматривал обстановку гостиной. Я тоже проследил за его взглядом и невольно улыбнулся. Всё в квартире говорило, что в ней живёт Вера. На спинке кресла — её шаль, на столике в углу какие-то наброски, рисунки и чертежи. Там же стопка различных журналов и газет, густо испещрённых красным карандашом. На полях — её заметки. Глаз кольнул огромный букет алых роз. Я знал, от кого.

Вернувшаяся Глафира принесла коробку, в которой были небрежно свалены визитки. В другой руки она протягивала карточку.

— Я потом подглядела, что барыня искала, — смущённо призналась она. — Вот её. Как взяла, так побледнела, обмерла.

Я взял скромный прямоугольник без вензелей и украшений.

« Жду встречи. Твой Б.».

— Кто такой «Б»? — спросил, переведя взгляд на Глафиру.

— «Б»? — со спины подскочил Давыдов.

— Коли б я знала, барин... — вздохнула служанка. — Это давно ещё было, несколько месяцев тому назад. Барыня так обрадовалась, когда карточку принесли. Засобиралась и ушла, а вернулась... — её лицо содрогнулось, и Глафира махнула рукой. — Я думала, уже не выкарабкается, помрёт. А нет... ничего. Утром очнулась, сперва как не в себе была, а потом отошла маленько…

— Погоди, погоди, — нахмурившись, я перебил её. — Значит, карточка старая?

— Ну, барин! А я о чём!

— Так зачем она Вере Дмитриевне недавно понадобилась?

— А я почём ведаю, барин! — удивилась Глафира. — Вы сами ж спросили, было, что чудное в барыне али нет. Вот, говорю, что недавно совсем домой влетела как полоумная и карточку эту потребовала, а сама стояла, тряслась, как осиновый листок.

— Ничего не понимаю... — пробормотал я и с силой растёр глаза.

— Зато я понимаю, как мало мы знаем нашу Веру Дмитриевну, — прошипел Давыдов, выхватив у меня карточку и вертя её между пальцами с брезгливым удивлением. — «Б» — очевидно, мужчина, к которому она бегала на свидания.

— Замолчи, — хмуро я бросил ему, не желая выслушивать чушь.

— Вертела им, как хотела, потом дала от ворот поворот, — от злости он сбился на простонародье, — а у него взыграла обиженная гордость, вот он Веру Дмитриевну и умыкнул.

— Что, напрасно цветы отправляешь? И тебе от ворот поворот дали? — не утерпел я от злорадства.

Давыдов растянул губы в улыбке, а вот в глазах его застыла мрачная злоба.

— Я по меньшей мере свободен от обязательств и не обременён невестой. Как очаровательная графиня Вяземская поживает, к слову?

— Прекрасно поживает, — сухо хмыкнул я.

Так хорошо поживает, что не забывает наведываться в одно занятное местечко раз в неделю как по часам.

Приказав себе прервать ненужную, даже вредную сейчас полемику, я вновь посмотрел на Глафиру.

— А перед тем как Вера Дмитриевна вернулась домой взволнованная и потребовала карточки, что она делала?

— С нотариусом встречалась, — тотчас отозвалась Глафира.

Как я и предполагал, изначально она сильно преуменьшила свои познания о занятости барыни. Почти всегда прислуга была в курсе любых господских дел. На это я и уповал, когда начал её расспрашивать, и хорошо, что не ошиблась.

Но нотариус давно отбыл в Тверь. И поговорить с ним прямо сейчас невозможно.

— Нужно ехать на ночной телеграф и отправить срочную телеграмму, — вслух подумал я.

«Б», «Б», «Б», — мысленно покатал на языке букву, пытаясь вызвать любые ассоциации.

Не припомню, чтобы когда-либо слышал имя от Веры, которое начинало бы на неё.

Бывшего жениха-негодяя звали Степаном, покойного мужа — Игнатом.

Впрочем...

Степан, Степан, Степан.

В ту ночь, когда он на неё набросился, а я оказался рядом, то был ведь не один. Возле дома ошивался господин весьма примечательного вида. А его манера говорить и вовсе не оставила сомнений, что передо мной представитель хитровцев.

Как он тогда сказал?

«Привет от Барина»?..

Вот и «Б».

Я резко повернулся к Давыдову.

— Сперва отправим телеграмму в Тверь, затем поедем на Хитровку. Если ты по-прежнему намерен отыскать Веру Дмитриевну.

Он оскалился не хуже уличного пса.

— И не мечтай, князь. Плевать мне, с кем она прежде на свидания ходила. Телеграф так телеграф!

Вера

Со стоном я открыла глаза и машинально поднесла ладонь к затылку, почувствовав тёплую, вязкую жидкость. Воспоминания о случившемся ударили в голову раскалённой кувалдой, и я дёрнулась, попыталась сесть, но острая вспышка боли пронзила правую ногу. Кажется, я вывихнула лодыжку.

Надеюсь, что вывихнула, а не сломала.

Подслеповато моргая, я попыталась осмотреться. От удара запертую дверцу выворотило, и я видела кусок неба, на котором тускло мерцали звёзды. Где-то рядом ржала лошадь, но больше ничего я не слышала. Оттолкнувшись ладонями, я осторожно поползла к дверце, стараясь не шуметь. Да, мужской голос до меня не доносился, но кто поручится, что он не притаился ночью?

Экипаж завалился на бок, так что я села в дверном проёме и свесила ноги, пытаясь понять, вывих или перелом? Прикоснулась к лодыжке, бормоча ругательства сквозь зубы, и попыталась пошевелить стопой. С трудом, через боль, но мне удалось. Значит, не перелом.

Я хотела спрыгнуть осторожно, но получилось плохо. Когда ноги коснулись земли, я чуть не взвыла и до крови прикусила губу, и тогда уже взвыла, потому что это было чертовски больно! Зажав рот ладонями, я испуганно замерла и втянула голову в плечи, прислушиваясь.

Снова заржали лошади. Неужели застряли, бедняжки?..

По обе стороны от меня шла ухабистая просёлочная дорога. Ветер пробирался сквозь голые ветви деревьев и выл в кронах. Ноябрьский лес был не похож на живой. Всё вокруг казалось серым и застывшим, будто мир умер вместе с листвой. Лишь чёрные столбы сосен и дубов тянулись к небу, и изредка поблёскивали клочья инея на их ветках.

Просёлочная дорога, по которой мчался экипаж, петляла меж деревьев и в темноте казалась вовсе не дорогой, а разорванной полосой грязи и колдобин. С одной стороны тянулся низкий овраг, откуда веяло холодом и болотной сыростью; с другой — чёрная стена леса.

Ночь была безлунная, и лишь редкие звёзды тускло светили в тёмном небе. Где-то вдали прокричала сова, и этот звук прозвучал так резко, что я вздрогнула и машинально прижала ладонь к груди.

Хорошо, что снег сошёл, иначе я бы и шагу не смогла сделать по сугробам. И так каждый шаг отзывался болью в лодыжке. Подобрав длинную, шероховатую палку — обломок, должно быть, от самого экипажа, — я опёрлась на неё и осторожно двинулась к повозке.

Экипаж лежал на боку, дверца вырвана с мясом, колёса выпачканы в грязи. Лошади были живы, обе били копытами землю и рвали упряжь, но выбраться не могли: оглобли переломились, и их обломком упирались в землю.

— Тише, тише… — пробормотала я, протягивая руку, хотя сама понимала, что ничем им не помогу.

Я обошла возок сбоку и заметила внизу, в овраге, чёрное пятно. Моргнула, прищурилась, и сердце ухнуло в пятки. Там в грязи и гнилых листьях, распласталось человеческое тело.

Я спустилась чуть ниже, осторожно ступая, и разглядела: коренастый мужик в поношенной поддёвке, лежал неподвижно. Лицо его было бледным даже при слабом свете звёзд, шапка слетела, волосы спутались. Он был без сознания, но грудь едва заметно поднималась. Жив.