Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 8

Я невольно замедлила шаг.

Этот мир был по-своему хорош… Здесь кипела жизнь провинциального городишки, неспешная, словно течение самой Волги.

Вот мальчишки с удочками бегут к реке, и их звонкие голоса нарушают царящую здесь благодать. Вот запряженная в телегу лошадь фыркает, выпуская в холодный воздух белое облачко пара. А на той стороне улицы старушка несет корзину румяных яблок.

У меня почему-то защемило сердце, ведь я знала то, о чем не догадывался никто из этих людей…

Через несколько десятилетий этого всего не будет. Исчезнет улица, по которой я сейчас шла. Не будет этих домов с занавесками на окнах и геранью на подоконниках. Не будет яблонь в садах, церкви с колокольней, нашего приюта и рыночной площади… Все это скроется под толщей холодной темной воды.

Я остановилась на высоком берегу Волги и посмотрела на широкую, уже тронутую первым льдом у берегов, воду.

Солнце играло на её глади миллионами бликов так, что слепило глаза. Красиво… Сейчас это была река жизни, которая питала весь город, а в будущем она станет его могилой…

В памяти всплывали обрывки знаний из прошлого: черно-белые фотографии старой Мологи в интернете, статьи о «русской Атлантиде». Рассказы о том, как при строительстве ГЭС вода медленно, но неумолимо поглощала улицы, и колокольни храмов еще долго торчали из воды, как надгробия…

Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горьковато-сладким осенним воздухом, и пошла дальше. Но на какой-то миг мне захотелось превратиться в прежнюю Анастасию Вяземскую, тихую, добрую девушку, которая вряд ли отважилась бы сейчас идти на аудиенцию к самому графу Туршинскому…

— А вы отчаянная, мадемуазель Вяземская! — удивился он, едва я переступила порог рабочего кабинета в конторском доме при его стекольном заводе. — Не успели вы управиться с долгом вашей тетушки, как вы уже являетесь с новой просьбой! И не иначе, как снова о деньгах?

— Ваше сиятельство, я же не для себя… Детей в приюте лечить нечем! — выпалила я, едва сдерживая волнение.

— А куда же смотрела ваша предшественница? Насколько мне известно, она состояла на хорошем счету…

— Потому и состояла на таком счету, что никогда ни о чем не просила! — вырвалось у меня сгоряча, прежде чем я успела обдумать свои слова.

Я внутренне сжалась, ожидая гнева. Но граф лишь поднял бровь, и в его глазах мелькнуло не то раздражение, не то любопытство.

— Ну-с… прямота ваша, сударыня, граничит с дерзостью, — произнес наконец граф, но уголки его губ почему-то поползли вверх. — Однако ж, резон в ваших словах, увы, есть. Безропотность редко рождает благие плоды. Хорошо. Давайте обсудим дело обстоятельно… Составьте мне подробный реестр необходимого. Какие именно снадобья требуются, в каких количествах, от каких болезней. Будьте так добры, распишите всё подробно. Я не врач, чтобы судить о нуждах медицины, но я умею считать деньги и желаю видеть, на что именно они будут употреблены.

Он указал мне на кресло и взял со стола лист бумаги.

— Прямо сейчас, ваше сиятельство?! — опешила я.

— Сию минуту. Вот чернила, вот перо. А я пока займусь корреспонденцией.

Ни жива ни мертва я присела на краешек стула и принялась торопливо выводить список, вспоминая все, что могло бы потребоваться в приюте: хинин, карболка, йод, бинты, вата…

А еще нужно серную и дегтярную мазь для лечения чесотки, которая была бичом всех детских приютов и нашего в том числе. Не забыть еще отхаркивающее и средство от кашля — термопсис и нашатырно-анисовые капли.

Интересно, согласится ли он купить дорогостоящий сантонин? Если, нет, то нужно заказать хотя бы тыквенных семечек. Они тоже помогают от глистов, но гораздо хуже… Порошок висмута тоже нужно купить…

У меня рука дрожала от волнения и неловкости, потому что я раз за разом ловила испытующие, украдкой брошенные на меня взгляды Туршинского. Но, несмотря на это, минут через пятнадцать я протянула ему исписанный лист.

Граф лишь бегло просмотрел его, кивнул и отложил в сторону.

— Прекрасно. Это будет исполнено. А теперь, мадемуазель Вяземская, я хочу предложить вам кое-что еще. Завтра, ровно в девять утра, моя карета будет ждать вас у входа в приют.

Я уставилась на него в полном недоумении.

— Для чего, ваше сиятельство?

— Вы поведали мне о бедах сиротского приюта. А я хочу показать вам, как обстоят дела с лечением на моем заводе. Вы отправитесь со мной на стекольный завод.

От удивления у меня перехватило дыхание. Визит на завод? Вместе с ним?! Но это же неслыханно, кто я и кто он!

— Но… — я запнулась, не зная, как выразить свое смятение.

— Не на само производство, не пугайтесь, — успокоил меня граф Туршинский, — а в наш лазарет. При заводе есть вполне приличный приемный покой, мужские и женские палаты, и что самое главное — своя аптека. Мне бы хотелось, чтобы за сиротами был учрежден такой же присмотр и медицинский уход, как и за моими рабочими. Вам будет чрезвычайно полезно посмотреть, как всё там устроено…

Я опустила глаза, чтобы граф не догадался, что творилась сейчас в моей душе.

Лазарет… Да, конечно, это очень важно для сирот, и я готова была изучать его устройство в мельчайших подробностях.

Но сердце мое вдруг зашлось от невообразимой тоски. И мне до слез захотелось не в чистые палаты лазарета, а за высокие стены цехов.

Туда, где ревел оглушительный гул печей. Где можно было почувствовать жар расплавленной массы и увидеть, как на конце длинной трубки рождается и растет раскаленный шар, который ловкие руки мастеров превращают в дивное творение.

Ах, ваше сиятельство, если бы вы только знали! Я ведь не понаслышке знаю, как рождается хрусталь! Мне бы хоть одним глазком взглянуть на работу шлифовальщиков и на то, как рождаются те самые вазы, что потом покорят весь мир…

На следующее утро меня аж трясло от волнения. Платье казалось неудобным, волосы никак не хотели укладываться в прическу, а руки предательски дрожали. Я то и дело посматривала на часы, хотя за окном едва разгорался рассвет…

Наконец, тяжелый экипаж Туршинского подкатил к крыльцу, и с видом деловой женщины я спустилась с крылечка сиротского приюта.

Граф сухо со мной поздоровался и… словно бы забыл о моем существовании, погрузившись в чтение каких-то документов. Я же уставилась в окно невидящим взглядом.

Внутри кареты пахло кожей, дорогим табаком и чем-то волнующим и мужским.

Наверняка это какая-нибудь французская одеколонная вода, смелый, но в то же время благородный аромат, идеально подходящий для такого светского льва как Туршинский.

Словно услышав мои мысли, граф поднял на меня взгляд.

— Вы сильно взволнованы, мадемуазель Вяземская, — заметил он, откладывая документы. — Я же вас не на каторгу везу.

— О, нет, ваше сиятельство! — я сглотнула, чувствуя, как горят щеки. — Я… я лишь опасаюсь, что моих сил окажется недостаточно для столь важного дела. Я об обустройстве сиротского лазарета.

— Вздор, — отрезал он, но без прежней сухости. — Вы девица практичного ума и крепких нервов, иначе бы я не доверил вам сирот. Главное — желание. А оно у вас, я вижу, есть.

Я лишь кивнула, боясь проронить лишнее.

Вскоре карета остановилась у аккуратного двухэтажного здания из красного кирпича с белыми наличниками.

Как я и предполагала, лазарет оказался образцовым. Чистые, светлые палаты с железными койками, застеленными грубым, но свежим бельем. Везде пахло карболкой и хозяйственным мылом. Но больше всего меня здесь поразило то, что у них была собственная операционная! Небольшая, но все же. Также имелась и аптека — в отдельной комнате стояли шкафы со склянками и банками, где опрятная сестра в белом чепце отвешивала на ручных весах порошки.

А граф тем временем вел меня по коридорам, поясняя:

— Вы полагаете, мадемуазель, будто я руководствуюсь исключительно человеколюбием? Ошибаетесь. Здоровый и сытый работник исполняет свои обязанности с удвоенным рвением. Болезнь же лишает меня не только его труда, но и вынуждает нести издержки на его замену и лечение…