Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 42

Я сделала удивленное лицо, хотя эта история была мне хорошо известна.

— Фамилия мне незнакома… А на цепь-то его за что?!

— Был один такой несчастный ученый, — начал Арсений, не отрывая от меня пристального взгляда, — сделал для России невероятное — создал в Петербурге первое фарфоровое производство, изделия которого восхищали самых высокопоставленных особ. Казалось бы, живи в почете и достатке. Но нравы восемнадцатого века были иными: чиновники панически боялись, как бы мастер не передал секрет иностранцам. Вот и держали его фактически узником на заводе, никуда не отпуская. Начальство требовало, чтобы он трудился без отдыха, а за малейшую ошибку его могли лишить жалованья или высечь.

В конце концов, его действительно посадили на цепь, чтобы не мог уйти... От такой жизни ученый пристрастился к вину, других радостей у него не было: ни семьи, ни встреч с родными.

Закончилось сие тем, что с ним случился удар, врач успел лишь позвать священника. Помер тридцати восьми лет от роду…

Он замолчал. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля лампы.

— И вы думаете, — тихо вырвалось у меня, — что я сгину как он?

— Я думаю, — сказал Арсений, и его голос неожиданно смягчился, — что талант требует бережного отношения. Я не намерен терять ни тебя, ни наше общее дело из-за твоего упрямства. На цепь я тебя, конечно, не посажу. Но присмотр за тобой, Настасья, я установлю самый строгий. Начиная с того, что сейчас ты немедленно ляжешь спать. А эти чертежи я забираю с собой.

И, собрав со стола все мои эскизы, он вышел, тихо притворив за собой дверь…

В глубине души я понимала, что он был прав. От его заботы в душе разливалось такое тепло, от которого у меня мутился рассудок. Ведь до этого момента обо мне заботился один только Егор. А теперь еще и он, надолго ли это?

Спустя несколько дней я сидела в чертежной, когда ко мне ворвался возбужденный Егор. Лицо его, обычно спокойное и сосредоточенное, сияло таким неприкрытым восторгом, что я сразу отложила карандаш.

— Настасья Петровна, — выдохнул он, едва переступив порог. — Граф меня в Германию отправляет! На фарфоровые заводы!..

Он говорил быстро, сбивчиво, его слова путались, а глаза горели.

— Да ты присядь, Егор, опомнись… в Германию? Это как же?

— Да! На полгода, а может, и больше! Говорит, всё оплатит — и дорогу, и проживание, и обучение. Я там фарфоровое дело изучать стану! — Он сел на краешек стула, но тут же вскочил, не в силах усидеть. — Представляете? Заграница!

— Но детки твои… маленькие еще. Как же ты с ними расстанешься? — осторожно замечаю я.

Тут его пыл немного поугас, но лишь на мгновение.

— Конечно, не хочется. Сердце разрывается. Но, Настасья Петровна, такая возможность! Золотая! Когда вернусь — жалование моё станет в полтора раза выше, я смогу им дать образование, обеспечить… А пока с ними сестра моя побудет, она согласна. Это же будущее для них!

Потом он заговорил о печах, о глазури, о немецкой точности… Я кивала, задавала вопросы, но в душе поднималось тихое недоумение. Почему Егор? Человек он бесспорно талантливый, работящий, но… не из фарфорового цеха. Логичнее было бы послать на учебу кого-то оттуда. Сейчас нет ничего важнее этого, а у Егора другая специализация. Странно…

Это недоумение не отпускало меня весь день. В конце концов я не выдержала и, отложив все свои дела, направилась в кабинет графа.

Раньше я никогда бы на это не осмелилась, но в последнее время Арсений стал относиться ко мне иначе. Теплее, что ли… Чаще задерживал взгляд, интересовался у меня не только работой, но и моим самочувствием.

Я понимала, конечно, что это от благодарности, ведь я подарила ему сына, наследника. Но иногда в его взгляде мелькало что-то ещё, отчего мое сердце начинало биться чаще…

Хозяин дома сидел за своим массивным столом, изучая какие-то бумаги.

— Арсений, можно тебя? — осторожно начала я. Он поднял голову, кивнул. — Я насчёт Егора... Не понятно мне, чего это его вдруг, в Германию-то? Не Федосеича, ни кого-то ещё…

Граф откинулся на спинку кресла, его лицо стало непроницаемым.

— Я решил, что он лучшая кандидатура.

— Не его это дело, фарфор-то, — настаивала я. — Он мастер отменный, но в другом…

— Настасья, — его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная нотка. — Так нужно.

— Кому нужно?! — вырвалось у меня, и я сама удивилась своему напору.

— Мне! Кто тут хозяин завода, в конце-то концов?! — Он резко встал, ударив ладонью по столу так, что я вздрогнула. — Неужели я должен спрашивать у тебя на то позволения?!

Я отступила на шаг, пораженная не столько словами, сколько его неожиданной вспышкой гнева. И он это понял. Заметил, как я вздрогнула…

Неожиданно Туршинский замер. По его лицу пробежала тень сожаления, и вся его злость утихла также неожиданно, как и появилась.

Он провёл рукой по лицу, и его голос смягчился:

— Прости, я не хотел… Просто я его пожалел. После несчастного случая нога у него до сих пор не зажила, он еле ходит, — продолжал граф, глядя куда-то в сторону. — Потерять такого специалиста я не хочу… В Германии он отдохнет, нога окрепнет, и знаний у него прибавится.

Арсений говорил очень убедительно, логично. Всё сходилось: и забота о работнике, и дальновидность хозяина.

Но внутренний голос мне подсказывал, что он лукавил. Ведь он не смотрел мне в глаза, когда говорил о жалости. К тому же, со стороны всё выглядело так, будто он повторял заранее подготовленные слова. А еще эта вспышка гнева… Она была слишком резкой для простого вопроса об обычном стекловаре. Словно я нечаянно нажала на его больное, тщательно скрываемое место…

Работы нашей Настасьи и её верной команды (у меня были грандиозные идеи, но нейросеть выдала мне только это).

— Я поняла, — тихо вырвалось у меня, и я застыла не в силах пока разобраться в этом хаосе чувств и догадок.

— Хорошо, — Арсений снова взял в руки папку, явный знак того, что разговор окончен. — И, Настасья… ложись сегодня пораньше. Ты выглядишь усталой.

Я вышла, тихо притворив за собой дверь.

В коридоре стояла тишина, только издалека доносился едва слышный плач Васеньки, которого никак не могла укачать новая кормилица. В доме готовились ко сну, мне же сейчас было не до этого, от волнения я не чувствовала под собой ног.

Я тут же направилась в детскую: меня беспокоил малыш, у которого резались зубки, и которому требовалось мое внимание. А еще мне не давали покоя слова Арсения…

Но если дело не в жалости к Егору, то в чём? Что такого мог сделать простой мастеровой, что графу Туршинскому потребовалось под благовидным предлогом отправить его за тридевять земель? И главное — что скрывалось за его вспышкой гнева?..

Я осторожно взяла на руки плачущего сына, прижала к груди и начала покачивать. Его маленькое тельце постепенно расслаблялось в моих руках, и это приносило успокоение.

И вдруг, как удар молнии в ясном небе, меня пронзила безумная догадка.

Неужели это ревность?!

Сама по себе эта мысль казалась дикой и нелепой. Граф Туршинский и вдруг ревность, да еще к какому-то стекловару! Из-за меня?! Ведь я никогда не была ему настоящей женой, он женился на мне только из ненависти…

Хотя, в последние недели что-то действительно изменилось, между нами постепенно возникала новая, хрупкая близость. Мы могли подолгу говорить за ужином, Арсений даже интересовался моим мнением, и это касалось не только завода. Вместе с Васенькой мы гуляли за домом, откуда нас никто не мог бы увидеть… День ото дня мы всё больше походили на ту самую «нормальную семью», о которой я когда-то лишь мечтала.