Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 29

Вот и осталась я одна в опустевшем бараке. Все жильцы разъехались по домам: кто в деревню, а кто — в соседний город. И только мне одной ехать было некуда, а к тетке заявиться я не рискнула, испугалась её расспросов.

Спасибо, хоть кров над головой стал получше — начальство за усердие выделило мне маленькую комнатушку. Так что два дня я провела в кровати, отсыпаясь и набираясь сил.

В Богославенск я отправилась перед самым Крещением.

Вроде и дорога знакомая, а на душе — тревога и тоска. Ведь мне снова предстояло идти к Дарье, так как больше обратиться мне было не к кому. Но в этот раз я шла к ней не с пустыми руками: несла с собой гостинцев для её младших сестренок. А за пазухой, под отворотом старого пальто, я прятала сверток с деньгами — ровно половину своего месячного заработка.

Дарья открыла дверь.

На лице её мелькнуло удивление, и даже что-то похожее на радость.

— Настасья! Господи, не ждала я тебя! Заходи, с морозу-то!

— Здравствуй, Даш, а это твоим сестрицам. — Я робко, никак всегда прошла в комнату и выложила на стол гостинцы.

Дарья кивнула, и взгляд её стал внимательным, изучающим.

— А ты чего это... в прежнем своем рванье? Я уж думала, ты теперь в шелках да бархатах щеголять будешь.

В голосе её слышалась почти нескрываемая обида и укор.

— Не до щегольства мне нынче, — вздохнула я. — Не нужна мне огласка. Приехала тайком, чтобы никто не проведал.

Дарья налила мне чаю, присела на лавку напротив.

— Чего ж украдкой-то? Срамишься, что ли, нас, простых? Или я тебе теперь не ровня?

— Перестань, Даш… — Я посмотрела на её сжатые губы, на этот взгляд, в котором бушевала обида, и вдруг меня осенило.

Всё дело в том, что я стала графиней Туршинской! И этого Дарья мне не простит никогда, теперь я для неё чужая. И Дарья, моя Дашка, с которой мы делили и хлеб, и слезы, не могла этого принять. Она видела сейчас не меня, Настасью, а только мой титул.

В ее глазах я перестала быть своей, и никакие тайные визиты в старой одежде не могли этого исправить.

— Небось, не просто так ко мне графиня снова пожаловала, — подтверждая мою догадку, ехидно заметила Дарья. — И что опять? Снова будешь про того мальчонку выспрашивать? Чай граф-то твой давно тебя простил. Да и вины твоей там нет. Пущай свою бывшую полюбовницу ругает, а тебя-то что дергать?!

— Это его сын всё-таки…

— Не пойму я тебя, Настасья! Будь у меня муж-граф, я бы в нашем приюте камня на камне не оставила бы!

— Дашенька, никто не узнает, клянусь тебе! Умоляю, покажи мне тот журнал, где записаны кормилицы, что берут младенцев из приюта…

Дарья вмиг насупилась, и вся её говорливость вмиг куда-то улетучилась.

— Опять?! Сказано же было — нет! Матрена Игнатьевна тогда со света меня сживет! — Дарья кивнула на печку, где лежали две белокурые девчушки, смотрящие на мир большими голодными глазами. — Чем кормить-то их буду, коли меня со службы погонят?

Я тут же вспомнила о деньгах. Молча достала из-за пазухи сверток и положила на стол.

— Это тебе за всё хорошее, чтобы не поминала меня худым словом. Прости, что побеспокоила…

— Для тебя это сейчас сущие копейки… Но и на том спасибо, — пробурчала Настасья, но я её уже не слышала. Меня раздирали мучительные мысли о том, как мне найти Васеньку без единой зацепки… Но не успела я выйти за порог некогда гостеприимного дома, как до меня долетел Дашкин голос, тихий и усталый: — Ладно, приходи завтра с сумерками к черному ходу. Я в ту пору в приюте одна буду. Как ты ушла, так Матрена Игнатьевна сторожа-то и прогнала…

От её слов мне даже дышать стало как-то легче. Наверное, поэтому я не сразу заметила, как в сумерках за мной кто-то увязался. А когда это приметила, то было уже слишком поздно, в нос ударил едкий знакомый запах — тяжелый дух дешевого самогона, смешанный с вонью жевательного табака…

Я побежала что было сил и пулей вылетела на пустынную улицу. Но мой преследователь оказался проворнее, чем я думала. И вскоре его пятерня вцепилась в мое плечо и с силой меня развернула.

От ужаса я почти ничего не соображала, но инстинктивно попятилась. Ровно до тех пор, пока не наткнулась спиной на шершавый ствол дерева.

Дальше отступать было некуда…

От его тяжелого, перегарного дыхания у меня перехватило горло. Я рванулась, пытаясь вывернуться, но этот подонок оказался здоровенным, как медведь. Он придавил меня к дереву всем своим телом так, что я не смогла и пошевелиться.

Толстая, потная лапища грубо впилась мне в грудь, и по телу прокатилась волна такого омерзения и ужаса, что в глазах потемнело…

— Нет! — закричала я, но мой вопль застрял где-то глубоко внутри меня, забитый приступом паники.

Собрав последние остатки силы, я наконец издала отчаянный, сдавленный крик о помощи. Но он тут же захлебнулся в грязной, засаленной ручище, что намертво придавила мой рот. Так что волей-неволей мне пришлось вдохнуть эту тошнотворную смесь дегтя, табака и пота.

И тут меня пронзила леденящая догадка. Кричи — не кричи, помощи ждать неоткуда. Этот проклятый проулок всегда был пустынным. Потому что честные мужики в эту пору еще на смене, на небольшом кожевенном заводике купца Боярышникова или на местном салотопенном заводе, который работал даже в преддверии Крещения Господня. Сейчас по домам сидят одни бабы да малые ребятишки. Кто бросится мне на выручку? Кто меня услышит?!

Отчаяние, острое и жгучее как раскаленное железо, обожгло меня изнутри. Слезы прыснули из глаз, но я лишь сильнее сжала зубы, продолжая вырываться.

В то время как подонок рычал мне в лицо что-то хриплое и неразборчивое. А его тупая животная сила сминала меня, лишая последних надежд…

Вдруг из темноты, будто из-под земли, выросла вторая тень. Рывок — и тяжесть с меня свалилась. Послышался глухой удар, пьяное ругательство и отборный мат. Я же, вся трясясь, привалилась к дереву, не в силах оторвать взгляда от незнакомца. Он же тем временем молча оттащил от меня подонка, после чего начал методично колотить того по морде и, в конце концов, швырнул его в грязный сугроб.

— Скатывай, падаль, пока цел! — прорычал незнакомец. В его голосе прозвучала такая железная уверенность, что мой обидчик пошатываясь и бормоча проклятия, поплелся прочь.

Только после этого я смогла нормально дышать. Я сделала судорожный вздох и вдруг с предельной ясностью осознала, чего я сейчас избежала…

В Богославенске про такое не кричали, прочем, как и везде. Про такое молчали. Запирали позор на самый тяжелый засов. Поэтому я точно знала: случись сейчас со мной такая беда, то виноватой осталась бы я сама. И людская молва тут же опутала бы меня своими «сама виновата».

«Сама напросилась», — шептали бы за спиной кумушки у лавки купца Морозова.

«Нечего по темным переулкам шастать», — ворчали бы старухи на лавочке у церкви.

«Честь нужно блюсти», — бросал бы с укором сосед, косясь на меня, как на падшую.

Честь. Какая насмешка! Они превратили честь женщины в её молчание. В её готовность снести всё, лишь бы не выносить сор из избы. Лишь бы не опозорить семью. Лишь бы не стать изгоем с клеймом обесчещенной.

Мой спаситель не спеша обернулся.

— Вы целы, сударыня?

Он протянул мне руку и помог подняться на ноги.

Его ладонь показалась мне не только сильной, но и удивительно деликатной. В то время как голос, низкий и спокойный, отозвался в памяти далеким эхом… И в этот миг я поняла, отчего он показался мне знакомым — в нем не было той сиповатой хрипоты, что у других рабочих. И я ни разу не видела, чтобы он, как многие, жевал тот омерзительный табак.

— Егор? — вырвалось у меня испуганным шепотом.

Он отшатнулся, будто увидел перед собой привидение.

— Настасья Павловна?! Господи помилуй, это вы?!

— Я… — вырвалось у меня почти беззвучно, потому что в этот момент я буквально захлебнулась судорожными рыданиями. Они вырвались из меня словно запоздалое эхо. Но я хотя бы не заголосила в голос, сдержалась. И всё же мне стало невыносимо стыдно…