Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 25

— Известно мне, — начал Свиягин, и голос его был вкрадчивым и оттого еще более страшным, — что среди вас завелся... самонадеянный выскочка. Кто-то, чье мастерство, видимо, столь велико, что позволяет поправлять работы, утвержденные его сиятельством графом Туршинским! — Он ударил ребром ладони по чертежу, и от неожиданности я аж вздрогнула. — Так вот… сей виртуоз может не таиться. Я даю ему шанс выйти и признаться. Сию минуту!

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь чьим-то сдавленным дыханием и криком ворона за окном.

Сердце колотилось у меня где-то в горле, отчаянно и громко, и мне казалось, что его стук слышен всем. И каждая секунда молчания тянулась как год…

Если бы я знала, что этот эскиз уже подписан Туршинским, разве посмела бы я к нему прикоснуться? Конечно нет! Но откуда мне было знать, что человек с безупречным вкусом как Арсений, останется доволен этой бездарной вазой? В ней же не было ни изящества линий, ни оригинальности — одна унылая правильность, где и глазу не за что зацепиться!

И тут у стоящей рядом со мной Феклы не выдержали нервы, и она вдруг запричитала нараспев жалобным голосом:

— Барин, пусть гром небесный покарает того нечестивца! Но мы-то тут причем? Мы ж по большей части на ваших полах половыми тряпками малюем, куда уж нам до ваших картинок?! Отпустите вы нас, мы ж ни сном, ни духом ничего не ведаем!

Я тут же потупила взгляд, машинально натягивая платок на лицо. Не хватало еще, чтобы в такой момент я ему приглянулась! И пусть для такого, как Свиягин, я всего лишь пустое место, лишний раз привлекать его внимание было смерти подобно.

Я кожей почувствовала, как по нам скользнул его тяжелый взгляд. И не успела я по-настоящему испугаться, как Свиягин, брезгливо махнув рукой, позволил уборщицам выйти. К моему неописуемому облегчению...

Жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Страхи от той встречи с Свиягиным понемногу рассеялись, сменившись будничной рутиной. Я снова погрузилась в ритм своих обязанностей, где каждый день был похож на предыдущий. Но всё изменилось в одно мгновение, когда я по обыкновению наводила порядок в заводской рисовальной комнате.

Как обычно мой взгляд упал на разложенные на столе эскизы.

Это была хрустальная Богородица в полный рост — та самая, о которой в цехах ходили легенды. Шептались, что сам император заказал её в подарок Вильгельму IV, что было необычно. Ведь подобные заказы традиционно исполнял Императорский стекольный завод.

Здесь я уже не могла удержаться... Сердце забилось чаще, когда я рассматривала все варианты. При этом я убеждала себя, что не делаю ничего предосудительного — даже не беру в руки карандаш. Я просто выберу из всех самый лучший, самый достойный... Тот, где поза Богородицы была исполнена одновременно величия и нежности, а складки её одежд струились подобно живым.

И я его выбрала, аккуратно положив этот эскиз на самое видное место рабочего стола Свиягина. А уже на второй день по заводу пронеслась радостная для меня весть: граф Туршинский утвердил именно этот вариант хрустальной Богородицы. Что лишний раз подтвердило, что у Арсения всё же есть то самое чувство прекрасного, которое не обманешь…

Сегодня, когда на заводе царило предпраздничное рождественское оживление, я до того увлеклась разглядыванием эскизов для нового каталога, что и не заметила, как в кабинет вошел его хозяин.

— Диковина... Не случалось мне видеть, чтобы поломойка с таким прилежанием работы художников разглядывала, — раздался над самым ухом голос Свиягина, холодный и насмешливый.

Я вздрогнула. Подняла голову и встретилась с его пристальным взглядом.

— Батюшка-барин, — залепетала я, изображая из себя простушку, — это я так... показалось мне, што пылинка на чертеже. Хотела смахнуть, значит...

— Брось дурочку-то валять! — отрезал он, внезапно повысив голос. — Взгляд человека, разбирающегося в искусстве, я ни с чем не спутаю. Говори прямо: кто ты такая? И откуда у тебя такие познания?

Свиягин стоял неподвижно, и казалось, что он видел меня насквозь.

Отступать мне было некуда. Мое притворство не сработало, поэтому голова гудела от страха так, что я уже ничего не соображала.

И я выпалила ему первую же пришедшую на ум историю, горькую судьбу одной из нянек из Богославского приюта, с которой я была когда-то знакома.

— Виновата, Павел Дмитриевич. Хотела вам голову заморочить… я от мужа сбегла, — выдохнула я, вживаясь в чужую боль, как в свою собственную. — Купец он третьей гильдии, Степан Вяземский. Нрава он самого крутого. И до запоя охочий... — Я отвела глаза, чувствуя, как горят щеки. — Колотил он меня за всякую малость… я терпела, как водится. Падала в ноги свекрови… а она мне: «Молись и мужа слушайся». К батюшке в церковь нашу ходила, так он тоже: «Терпи, чадо, мужнина воля от Бога дана». А после... после он меня так отделал, что я дитя, что было у меня под сердцем, потеряла... Тут уж мое терпенье лопнуло…

Я перевела дух, смотря на Свиягина. В то время как его лицо даже не дрогнуло.

Он молчал, и это безмолвие давило на меня сильнее любого крика.

— И сбежали сюда, в поломойки, — произнес он без эмоций.

— Так точно, Павел Дмитриевич. А куда ж мне, окаянной? В монастырь — бумаги мужа требуют, в экономки в хороший дом — он по сыску мигом найдет. А тут, на заводе... кто в поломойке купчиху признает? — произнесла я, но уже без прежнего раболепия в голосе. Теперь, назвав себя купчихой, я не могла унижаться до «батюшки-барина».

— Понятно, — кивнул он. — Это объясняет ваше здешнее нахождение, но отнюдь не ваш интерес к эскизам. Откуда у купчихи сии познания?

На секунду я задумалась и… снова начала ему врать, умело вплетая в ложь чистую правду.

— Батюшка мой у Мальцова на фарфоровой фабрике рисовальщиком служил. Я с малых лет промеж горшков да кистей росла. Он меня и научил малость премудростям всяким... Батюшка мой говаривал, что дар у меня есть. Жаль, мол, девка, а не парень — художником бы славным вышла…

Свиягин разглядывал меня, перебирая в пальцах свой серебряный карандаш.

— Мальцовские мастерские... Знал я тамошних мастеров… — Сердце мое упало. Я лишь взмолилась про себя, чтобы он не стал допытываться о деталях… Неожиданно он отложил карандаш и подошел к столу с эскизами. — Что ж, сударыня, история ваша печальна. Но вы проявили отчаянную смелость. И понимание у вас есть… Посмотрим, какие идеи роятся в этой хорошенькой головке…

Его замечание касательно моей внешности мне совсем не понравилось. И я опять взмолилась про себя о том, чтобы здравый смысл победил в нем его похоть…

— Испытайте меня, Павел Дмитриевич! Может, сгодятся мои умения… Только не выдавайте меня мужу, Христом Богом вас прошу!

Свиягин помолчал, изучая мое лицо, а затем отрывисто бросил:

— Завтра на уборку не выходите, я распоряжусь насчет вас… Вам потребуется чистая бумага и карандаш. — Свиягин достал из стола целую стопку плотной писчей бумаги и протянул мне вместе с остро заточенным карандашом. — Рисуйте. Все, что придет в голову. Орнаменты, формы ваз, кубков, сервизов… Не стесняйтесь. А послезавтра, ровно в девять утра, я жду вас здесь с результатами.

Сердце заколотилось в груди, но уже не от страха, а жгучего, почти забытого волнения. Я взяла бумагу, бережно прижав ее к груди.

— Благодарю вас, Павел Дмитриевич. Я постараюсь!..

Этой ночью я не сомкнула глаз. В крохотной каморке, при свете керосиновой лампы, листы бумаги один за другим покрывались причудливыми линиями. Пальцы, долгое время знавшие лишь швабру и тряпку, дрожали от непривычного напряжения, но память брала свое.

Я вспоминала все: легкие, как пена, орнаменты для столовой посуды, что когда-то рождались под моей кистью в Гусь-Хрустальном, сложные граненые узоры для графинов, эскизы ваз с фантазийными цветами и листьями…

Мир, который я похоронила для себя, вдруг ожил и хлынул на бумагу с такой силой, что я не заметила, как наступил рассвет. Лишь под утро я на пару часов забылась тревожным, беспокойным сном, а проснувшись, в ужасе принялась перебирать листы, выбирая из них лучшие.