Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 14

— Как странно, — произнес он на удивление тихо, так что услышать это могла только я. — Ваше лицо, моя дорогая, выразило куда больше, чем простое любопытство к незнакомой даме. Я видел в нем… узнавание. И, если не ошибаюсь, испуг.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Ведь он не просто не поверил — граф прочитал меня как раскрытую книгу.

— Просто барыня такая молодая и видная, а её супруг… — Я запнулась, мучительно подбирая слова, чтобы хоть как-то прикрыть свою ложь. Но вместо этого одна неправда взгромоздилась на другую, и вышло только хуже. — Он показался мне человеком столь солидным и строгим. Невольно робость берет. Вот я и смутилась, должно быть.

— Супруги Голохвастовы, — продолжил Туршинский, всё так же не отрывая от меня взгляда, — люди весьма замкнутые. В свете появляются редко. И уж точно ваши пути никак не могли пересечься в Мологском приюте. Если, конечно… — он сделал паузу, давая мне прочувствовать каждый миг этого мучительного ожидания, — …если не брать в расчет какие-то исключительные обстоятельства. Может, вы все же о них припомните?

Его тон был доброжелательным, но в этой мягкости таилась угроза. Он знал. Он понял, что я лгу, и теперь намеревался докопаться до истины. Но я тоже кое о чём догадывалась…

Полуживой, явно доживающий последние дни старик никак не мог быть отцом Васеньки. А значит, он от любовника. А судя по реакции Туршинского, он и был отцом того несчастного малыша! Поговаривали, что у графа в Петербурге имелась любовница. А такая красивая барыня как эта идеально подходила на эту роль.

В душе всё сжалась от одной этой мысли…

И все же я отказывалась в это верить. Ведь граф Туршинский содержал сиротский приют и переживал за таких детей всем сердцем. Не мог он отказаться от собственного сына, не мог! Если только его полюбовница не скрыла от графа свое интересное положение так же, как и от своего мужа…

— Да и припоминать нечего, ваше сиятельство. Не видела я прежде ни этого господина, ни его супругу, — уверенно сказала я и отвела взгляд...

Обратный путь прошел в тягостном молчании. Граф не проронил ни слова, уставившись в запотевшее окно, сквозь которое проступали расплывчатые огни вечернего Петербурга.

В воздухе будто бы витали невысказанные подозрения и упреки. Я сидела, вжавшись в угол, и чувствовала, как каждый стук колес по булыжнику отдавался в моем сердце.

Как и следовало ожидать, граф довел меня до самого парадного, отворил тяжелую дверь и отступил на шаг.

— До завтра, Настасья Павловна.

Это прозвучало на удивление сухо и официально.

Поклон графа тоже был безупречен и холоден. После чего, не дожидаясь моего ответа, Туршинский развернулся и быстрым шагом направился к поджидавшей его карете. И я вдруг с предельной ясностью поняла, что исчезла та теплота, что за несколько дней успела между нами зародиться. На её месте осталась лишь гнетущая, мучительная пустота…

На следующее утро у подъезда, как и было обещано, нас ждала графская карета.

Всю дорогу я молчала, обнимая горячего и слабо всхлипывающего Феденьку. Акулина же, открыв рот, завороженно смотрела в окно.

Каково же было мое изумление, когда я узнала, что нашим доктором оказался сам Николай Васильевич Склифосовский! Тот самый!

Войдя в приемную знаменитого хирурга, я увидела там и графа Туршинского.

Он стоял у окна, бледный и серьезный. И в этот момент он казался мне не всемогущим барином, а обычным пациентом. К тому же, таким же напуганным, как я и Феденька.

Медицинский осмотр был тщательным и долгим. Почтенный, седовласый доктор с золотыми очками на переносице внимательно выслушал мальчика, постучал пальцами по его худенькой грудке и нахмурился.

— Дело серьезное, — наконец, отчеканил он, обращаясь больше к графу, чем ко мне. — Катаральное воспаление приняло дурной оборот. Операция рискованная, но иного выхода я не вижу. Промедление смерти подобно.

В воздухе повисла звенящая тишина.

Я смотрела на графа, ища в его глазах поддержки. Он же, побледнев, лишь сжал набалдашник трости так, что костяшки его пальцев побелели.

— Когда? — спросил граф глухо.

— Чем скорее, тем лучше. Завтра, коли на то будет ваша воля. У меня есть всё необходимое и ассистенты.

Туршинский медленно кивнул, и его взгляд скользнул по лицу Феди.

— Располагайте мной, доктор. Делайте все, что потребуется. Все издержки я беру на себя.

В тот миг я почти поверила, что он — чуткий и добрый человек, отчаянно пытающийся спасти ребенка. Но тень госпожи Голохвастовой стояла между нами, не позволяя забыть о той страшной догадке, что отравляла мое сердце.

Последующие часы слились для меня в какой-то непрекращающийся кошмар. Но мы с графом, словно по молчаливому согласию, превратились в союзников, объединенных одной бедой.

Склифосовский распорядился разместить Феденьку в отдельной палате, дабы у меня и графа была возможность находиться с ним рядом.

Я горячо убеждала Туршинского в том, что он и так сделал всё от себя возможное, и что я сама присмотрю здесь за мальчиком. Но граф меня и слушать не хотел и не отходил от Феденьки и меня ни на шаг.

Лишь иногда Туршинский ненадолго выходил из палаты, дабы обсудить с помощником свои текущие дела, требующие его внимания. Я же сидела рядом с кроватью, не в силах оторвать взгляд от мальчика, и молилась так, как не молилась никогда.

В эти тревожные минуты я вновь увидела в Туршинском не холодного аристократа, а чуткого сострадательного человека…

Неожиданно он принес мне стакан воды, и его пальцы случайно коснулись моих. Отчего я вздрогнула и испуганно посмотрела на графа.

Такой жест считался непозволительным.

Тем более, он был барином, а я его подопечной. Да нас разделяла целая пропасть и всевозможные приличия, которые не нарушались даже в такие минуты!

Граф, должно быть, прочел на моем лице страх. И его губы тотчас тронула едва заметная, усталая улыбка.

— Успокойтесь, Настасья Павловна, — тихо произнес Туршинский, и его голос прозвучал на удивление душевно и просто. — В такой час не до глупых правил. Забудьте о них, прошу вас.

Мне показалось, что в его взгляде не было ни насмешки, ни дурного умысла. Лишь странная, обжигающая теплота, от которой мое сердце забилось еще сильнее. И вовсе не от страха, а от чего-то иного, куда более опасного…

— Я вас не боюсь, не подумайте ничего такого, господин граф. Просто я сильно переживаю за Феденьку.

— Верьте в науку, Настасья Павловна. Тем более, Николай Васильевич — лучший в своем деле.

— Я знаю и верю, ваше сиятельство, — прошептала я в ответ, и мне почудилось, что в эту секунду мы понимали друг друга без слов.

Но, несмотря на такое духовное сближение, я вновь и вновь ловила на себе его испытующий, тяжелый взгляд. Причем, в глазах графа читалась не просто тревога за мальчика, а какая-то внутренняя, мучительная борьба. Ведь Туршинский смотрел на меня так, словно пытался разгадать загадку, от которой зависело что-то важное. Это был взгляд человека, разрывающегося между доверием ко мне и неприязнью...

Вечером, когда Федя, наконец уснул, я встала и подошла к окну.

— Вам необходимо подкрепиться и отдохнуть, — произнес граф, неслышно подойдя ко мне. — Завтра вам потребуются силы.

— Не могу я, ваше сиятельство, — покачала я головой. — Сердце не на месте, кусок в горло не идет.

Он не стал настаивать, просто подошел ближе и посмотрел на засыпающий город. А за высоким окном один за другим зажигались огни Петербурга.

Вдали темнел массивный силуэт Исаакия, а цепь фонарей на набережной искрилась, словно волшебное ожерелье. И от всей этой холодной строгой красоты веяло таким вечным покоем, что становилось почти невыносимо от того, что рядом лежал больной ребенок.

Казалось, сам город равнодушно взирал на его муки, оставаясь как всегда великолепным и невозмутимым…

— Как прекрасен может быть мир, и как безжалостен, — словно прочитав мои мысли, задумчиво сказал Туршинский. — Странная штука жизнь, порой один неверный шаг, одна тайна, и всё может перевернуться с ног на голову. И искупить такую ошибку очень трудно…