Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ) - Лаврентьева Оксана - Страница 10

Увы, но лекарства не смогли избавить ребенка от самой причины этого недуга. И тогда у меня появилась мысль, от которой самой стало страшно. Но видя, как чахнет Феденька, я поняла — медлить нельзя.

Для этого мне пришлось обратиться за советом к нашему больничному доктору, Швейцеру, что наведывался в приют для осмотра воспитанников дважды в неделю. Человек он был отзывчивый и прилагал все возможные, а подчас и невозможные усилия для спасения Феденькиной жизни. Но, увы, его возможности были далеко не безграничны…

Дождавшись очередного его визита, я, набравшись духу, осторожно завела речь об операции.

— …А не удалить ли мальчику гланды, дабы прекратить эти мучительные ангины?

Доктор, будто ужаленный, отшатнулся от меня и всплеснул руками.

— Барышня, опомнитесь! Да вы ли это говорите? — воскликнул он. — Сия хирургическая манипуляция несусветно сложна и опасна! Она не для детского возраста! Одно неверное движение — и последствия могут быть самыми плачевными!

От досады я едва не наговорила ему лишнего. Ведь я-то знала об этой процедуре куда больше его!

В прошлой жизни у моей дочери был хронический тонзиллит. И как только я её тогда не лечила! Но болезнь отступила лишь после удаления у неё миндалин.

К сожалению, я не могла отправить Феденьку в будущее, где эта процедура стала уже обыденностью. Так что нужно было спасать мальчика здесь и сейчас. А еще я чувствовала, что доктор Швейцер чего-то мне не договаривает…

— Да неужто такие хирургические манипуляции никто еще не осилил? Я же где-то читала про это… — солгала я, не моргнув глазом, чувствуя, что стою на верном пути.

Доктор Швейцер тут же смутился, поправил пенсне и вздохнул, понизив голос, будто опасаясь, что нас подслушают стены.

— Ну, барышня, если уж вы такая осведомленная... — он неодобрительно покачал головой. — Да, в Москве и в Петербурге есть отдельные смельчаки из хирургов, что берутся за такое…

У меня сразу же отлегло от сердца.

Решено. Я вновь пойду к Туршинскому. С неслыханным прошением, которое вряд ли ему понравится. Но я наберусь смелости и попрошу его найти врача, который согласится сделать мальчику операцию!

Сердце замирало от одной этой мысли, но медлить было нельзя, и не только из-за состояния Феденьки. Имелась еще одна причина — до меня доходили слухи, что в скором времени граф Туршинский собирался отправиться в Санкт-Петербург. Ведь у него там, как утверждали знающие люди, жила дама сердца…

Приведя себя в порядок, я отправилась в его конторский дом, твердо зная, что от меня сейчас зависит жизнь ребенка.

Граф встретил меня на пороге своего кабинета горящим, пронзительным взглядом, словно все это время только и делал, что ждал моего появления.

— Ваше сиятельство, простите за неслыханную дерзость, — начала я, едва переведя дух, — но умоляю вас, сжальтесь над несчастным сиротой! Речь идет о жизни мальчика… Ему нужен хирург, каких в нашем городе не сыскать. Осмелюсь просить вас… нельзя ли выписать такого доктора из Москвы или Петербурга?

Я потупила взгляд, только сейчас осознавая, что моя просьба граничит с непозволительной наглостью. Да как я только осмелилась на такое?!

— Похоже, кон увеличивается…

Я понятия не имела, что обозначала его фраза, поэтому продолжила с еще большим упорством:

— Я знаю, это потребует много денег, и совесть не дает мне покоя, что я прошу о таком! Но иного выхода у меня нет…

К моему удивлению, граф меня внимательно выслушал, а его лицо так и осталось спокойным.

— Не волнуйтесь, Настасья. Вы напрасно так терзаетесь из-за денег, — произнес он небрежно. — И позвольте заметить, подобные операции искусные врачи предпочитают совершать в собственных, превосходно обустроенных кабинетах. Да и едва ли петербургское светило снизойдет до путешествия в сей уездный городишко... Гораздо надежнее будет доставить к нему самого больного. Что же до лучшего лечения — будьте покойны, в Петербурге я имею все возможные связи, дабы обеспечить мальчику попечение лучших докторов.

— Вряд ли такое возможно, ваше сиятельство. Кто ж за ним присмотрит в дороге?!

Туршинский сделал небольшую паузу, глядя на мое пораженное лицо.

— Я как раз на днях отбываю в Санкт-Петербург. Я могу взять вашего воспитанника с собой. Разумеется, при условии, что вы поедете вместе с нами…

— Ну что, Настенька, в столицу в лохмотьях собралась? — Тетка, войдя в мою каморку, окинула мой скромный гардероб уничтожающим взглядом. — Граф-то, поди, в шелках своих щеголяет, а ты ему бельмом на глазу будешь. Не порядок!

Я покраснела, сжимая в руках свое единственное приличное, но до смерти надоевшее мне шерстяное платье. Тетка, как всегда, говорила сущую правду, от которой сжималось сердце.

— Тетушка, мне и в этом будет не стыдно... — попыталась возразить я, но она лишь фыркнула.

— Молчи уж лучше! Сегодня же идем к Марфе-портнихе. У меня с ней свой счет есть, уговорю…

И тетка действительно совершила чудо. Как она уломала суровую Марфу, известную своим крутым нравом, осталось для меня загадкой. Но через два дня, проведенных в лихорадочных хлопотах, я застыла перед треснувшим зеркалом, не веря своим глазам.

На этот раз удача мне и впрямь улыбнулась, у Марфы как раз лежал заказ для жены местного предводителя дворянства, барыни знатной и капризной.

Это изумительное платье было из голубого шелкового штофа с высоким поясом и изящными кружевными манжетами. И раньше я на такой шикарный наряд даже не посмотрела бы…

Барыня, видно, передумала, потребовала другую ткань, пошикарнее. А этот наряд, уже на манекене, остался. И, о чудо — он пришелся мне по фигуре так, будто его шили именно на меня! Марфа, видя это, лишь развела руками.

— Видно, судьба твоя, Настасья такая, меняться. Барыня-то та себя блюдет, тонкая как и ты, прямо тростинка. Платье словно для тебя и кроили! — присоединилась к восторгам тетка, когда увидела меня в новом образе. — Марфе даже не пришлось ничего убирать да ушивать. Хотя, она к такому уже привыкшая, она на Елизавете Дмитриевне руку набила, зная все её причуды.

Я тоже поначалу радовалась, не веря в такую удачу. Но когда был предъявлен счет за платье, у меня потемнело в глазах. Ведь его цена равнялась чуть ли не всем моим скромным сбережениям. Но, несмотря на это, тетка глядела на меня сурово, ожидая моего решения.

Это безумие! Целое состояние за один наряд!

Но потом я представила чистые мостовые Петербурга, высокомерные взгляды столичных дам и Туршинского, одетого по последней моде… Именно эта воображаемая мной картинка и поставила точку в моих сомнениях. И я решилась-таки. Тем более, что портниха и без того пошла мне навстречу, и было бы просто неудобно пойти на попятную.

Отдав деньги, я чувствовала себя одновременно и безумно расточительной, и невероятно счастливой. А надев это платье в день отъезда, я ловила на себе косые укоризненные взгляды работниц нашего приюта. В них прямо так и читалось: «Смотри-ка, как вынарядилась! Графские милости кружат голову-то...»

Но теперь их пересуды волновали меня куда меньше.

Пальцы скользили по гладкой материи, и сердце замирало в предвкушении. Ведь это платье казалось мне не просто одеждой… Это были мои доспехи в битве за жизнь несчастного сироты и... для встречи с новым, неведомым миром.

Несмотря на хлопоты с платьем, на первом месте для меня все же был Феденька и его удобство в поездке. Как-никак больному ребенку предстояло путешествие в поезде, где наверняка гуляли сквозняки, и можно было лишь надеяться на подобие комфорта.

К моему огромному облегчению в этом я ошиблась, потому что граф купил для нас с Федей билеты II класса. Где, как мне сказали, имелись удобные спальные места, и было отопление.

Но я чуть ли не потеряла дар речи, когда на перроне увидела одну из наших приютских нянек — Акулину! И судя по огромному баулу, который сжимала в руках женщина, она ехала в Петербург вместе с нами.