Место каждого. Лето комиссара Ричарди - де Джованни Маурицио - Страница 8

– Итак, синьора, расскажите нам, как вы обнаружили труп герцогини.

– Я встаю рано – около шести часов. Если мне не нужно идти на рынок или делать еще что-то вне дома – как, например, сегодня, в воскресенье, – я ненадолго задерживаюсь в своей комнате и привожу в порядок свои дела. Потом иду к ранней мессе, ее служат в семь часов.

– Значит, сегодня утром вы тоже ушли из дому в семь.

– Нет, сегодня я решила сначала пройтись по дому и осмотреть его. Не знаю, известно ли вам, что вчера был праздник в честь Богородицы – Царицы Небесной. А здесь во время этого праздника люди делают все, что угодно, – бросают мусор перед нашими воротами, зажигают костер посреди площади. Я хотела, чтобы Мариучча начала уборку, и желала дать ей несколько указаний на этот счет.

Ричарди старался восстановить хронологию событий.

– Чтобы выйти, вы проходите через прихожую?

– Да, обязательно. Когда вечером ухожу к себе, я запираю на замок маленькую дверцу входа. Синьора возвращается домой поздно и оставляет ключи от замка на цепи, который запирает решетку, в ящике этого стола, – экономка указала на столик, стоявший рядом с входной дверью, – чтобы утром я могла открыть дверь и впустить Мариуччу, которая начнет убираться.

– А замок маленькой двери вы открываете своим ключом?

Синьора Сиво покачала головой и ответила:

– Нет, нет. Ключи от решетки не у меня. Замок закрывается без ключа, а утром я беру ключи из ящика, оглядываю комнату и обычно вижу, что в ней все в порядке. Но в этот раз я обнаружила… герцогиню.

– И что вы сделали?

– Я подумала, что она уснула одетая на диване. Иногда такое случалось. Бывало так, что герцогиня… возвращалась очень, очень усталая.

Ричарди решил назвать вещи своими именами.

– Вы хотите сказать – пьяная?

Синьора Сиво не желала произносить слова, которые (она это чувствовала) ей не положено говорить.

– Не знаю, комиссар. Это меня не касается, а когда что-то меня не касается, я от этого отворачиваюсь.

Ричарди пристально посмотрел ей в глаза.

– Но на этот раз вы не смогли отвернуться, – сказал он. – Как вы поступили, когда поняли, что герцогиня не спит?

– Я выглянула во двор, позвала Мариуччу, велела ей подняться и быть возле герцогини, а сама пошла на верхний этаж позвать молодого синьора Этторе.

Ричарди старался точно восстановить события.

– Решетка была уже открыта или ее открыли вы?

Было похоже, что синьору Сиво удивил этот вопрос. Она наморщила лоб и, подумав, ответила:

– Она была открыта. Теперь, когда вы заставили меня подумать об этом, я вспомнила: решетка была отперта, а замок висел на цепи закрытый – так, как я оставляю его днем.

– Продолжайте рассказывать. Молодой синьор был дома?

– Да, он уже был на террасе и поливал цветы. Он тоже просыпается рано.

– Что вы ему сказали?

Кончетта опустила глаза:

– Что герцогиня, по-моему, мертва и что у нее дыра во лбу.

– И он сразу спустился вниз вместе с вами? – поторопил экономку Ричарди.

Она помедлила, а потом ответила:

– Нет. Сказал, что он не врач и чтобы я вызвала полицию. Но вниз он не спустился.

После этого надолго наступила тишина: ум Ричарди обрабатывал поступившую информацию. Потом комиссар спросил:

– Сколько времени вы служите в герцогской семье?

– Двадцать пять лет, комиссар. Когда я поступила сюда, мне было двадцать один год. Сначала я работала судомойкой, потом кухаркой, а теперь уже десять лет я экономка – с тех пор, как не стало герцогини.

– С тех пор, как не стало герцогини? Как же так? – спросил Майоне и посмотрел на труп.

– Я говорила о первой герцогине. Герцог раньше уже был женат, и молодой синьор Этторе – сын первой жены, синьоры Вирджинии. Герцогиня Адриана – вторая жена герцога… то есть была второй женой.

Ричарди захотел копнуть глубже – узнать, какие отношения были между экономкой и ее убитой хозяйкой.

– Значит, когда герцог женился во второй раз, вы уже служили в доме. Вы хорошо ладили с герцогиней?

Женщина пожала плечами:

– Герцогиня почти все время проводила вне дома. Дом, в сущности, управляется сам собой, в нем мало что нужно делать. Я выполняю свою работу и, главным образом, занимаюсь своими делами.

Ответ синьоры Сиво подразумевал определенное мнение, которое не ускользнуло от внимания Ричарди. Комиссар решил, что потом копнет глубже в этом направлении.

Но кое-что он хотел увидеть сейчас же. Он подошел к столику и открыл ящик. Внутри, на том месте, где ему, по словам синьоры Сиво, и следовало находиться, лежал ключ от замка, которым запиралась решетка на лестничной площадке.

«В изгороди из бугенвиллий на южной стороне террасы есть маленький разрыв. Я специально оставил эту щель, потому что с этой стороны никто не может смотреть внутрь дома. Улица перед парадным входом полна людей – любопытных зевак и случайных прохожих. Они ждут. Кто знает, что они рассчитывают увидеть. Разве они уже не узнали, что произошло? Достаточно, чтобы один человек остановился, и сразу же рядом остановится второй: в этом городе никто не занимается своими делами.

Я вспоминаю тот год, когда учился в университете, на четвертом или пятом курсе. Тогда мы шли в Национальный парк или на улицу Толедо и начинали глядеть на небо. Самое меньшее через две минуты уже десять человек смотрели вверх, задрав нос. И никто не спрашивал: „Что это вы тут разглядываете?“ Никто. А как только мы решали закончить эту игру, кто-нибудь один говорил: „Идем отсюда! Осел, который сегодня летает, здесь больше не пролетит“. А дома мы рассказывали про это маме, и она смеялась даже сквозь боль.

Знаешь мама, я до сих пор вижу, как ты улыбаешься в своей кровати – только улыбаешься, потому что тебе не хватает сил смеяться. Я видел: ты не хотела показать мне, что страдаешь и сердцем, и душой. Ты страдала оттого, что догадывалась о планах блудницы, одетой в форму медсестры.

Но знаешь, мама, теперь она мертва. Она тоже умерла. И не так, как умерла ты, – не в своей постели с четками в руках и под мои слезы. Она умерла так, как заслужила: она убита.

Она была сукой и умерла как сука».

Теперь в доме семьи Коломбо уже все были на ногах и готовились создать беспорядок, обычный для воскресного утра. Энрика смирилась с утратой прекрасного покоя, который добыла себе тем, что встала рано. Чтобы возместить потерю, она после завтрака выставила всю семью за дверь кухни под предлогом, что уберет в ней, а потом займется приготовлением обеда.

Теперь она ходила взад-вперед по просторной кухне и каждый раз, когда проходила мимо окна, бросала сквозь стекло беглый взгляд на другое окно. Все-таки сегодня было воскресенье, и она надеялась, что на этот раз случайно поймает знакомый взгляд днем. Но вместо того, кто ее интересовал, она видела пожилую женщину, которая жила вместе с ним. Та убирала в доме. Странным образом Энрика узнала, что женщина, которую она почти год считала матерью своего любимого, на самом деле его старая няня.

Энрике сказала об этом синьора Майоне, жена бригадира. Эта женщина – настоящий ангел. Она рассказала Энрике о замкнутом характере комиссара, о его одиночестве и грусти.

Луиджи-Альфредо. Когда она произносила это имя вслух, оно катилось по ее языку, очаровательное и немного загадочное, как человек, который его носил. А еще она произносила его про себя вечером перед тем, как заснуть, или когда мылась в новой металлической ванне, которую отец с таким торжеством привез домой. Это синьора Майоне убедила Энрику, что ничего не потеряно, что Энрике стоит ждать, потому что он, несомненно, интересуется Энрикой, хотя и не признается в этом.

Энрика улыбнулась и на пути к раковине сделала большой и бесполезный крюк, чтобы пройти мимо окна. Она думала, что ей стоит ждать. Ждать столько времени, сколько понадобится.

Ливия подумала: «Мне не понадобится много времени». Когда она ехала в этот город зимой по вызову, опознавать труп мужа, она не нашла свободного места в курьерском поезде, который шел по новой дороге через Формию, и поэтому села в обычный, который следовал по старому маршруту, с заходом в Кассино. Она вспомнила этот путь – очень скучный и долгий, больше четырех часов, бесконечные остановки на станциях, на переездах, а иногда даже из-за овечьих стад, выходивших на рельсы. Машинисты и служащие в таких случаях выходили из поезда и разгоняли скот. Но тогда Ливия была рада провести больше времени в дороге: ей совершенно не хотелось видеть Арнальдо, даже мертвого, и чем дольше был путь, тем лучше было для нее.