Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 61

Рядом разорвался снаряд. Фрица отбросило в сторону, оглушило, засыпало землёй. Он откопался, встал и побежал дальше. Потому что надо.

Он увидел русский окоп. Там кто-то шевелился. Фриц выстрелил навскидку, не целясь. Попал или нет — не знал. Побежал дальше.

Вдруг земля перед ним взорвалась. Фрица подбросило в воздух, перевернуло, бросило на землю. Он лежал, глядя в серое небо, и чувствовал, как теплеет в паху — обмочился, позор какой. И тут же понял, что умирает.

Последняя мысль: «Почему?»

Я видел всё это. Каждую смерть, каждую боль, каждую вспышку отчаяния и ярости. Я был в голове у каждого — у немцев и у своих. Я чувствовал то, что чувствовали они. Я умирал вместе с ними. Снова и снова. И не мог ничего сделать.

Когда всё закончилось, я рухнул в себя, как в ледяную воду. Боль, ужас, отчаяние — всё нахлынуло разом. Я стоял на коленях, скованный наручниками, и смотрел на Твареныша.

— Ты видел? — прошептал я. — Ты всё видел?

Твареныш медленно, очень медленно кивнул.

— Помоги, — сказал я. — Пожалуйста. Я прошу тебя.

Он смотрел на меня. И молчал.

А вокруг ревело. Шум боя не утихал — он нарастал, становился всё плотнее, всё тяжелее. Канонада мешалась с рёвом моторов, лязгом гусениц, криками людей и свистом пуль в один сплошной, чудовищный гул.

Немецкий генерал ошибался. Станица огрызалась. По всей ширине атаки поле было усеяно трупами немецкой пехоты. Десяток бронированных машин уже стояли, чадя чёрными дымами, превратившись в неподвижные факелы. Т-IV, «T-III», пара «Тигров» — все они догорали, разбросанные по степи, как чёрные надгробья.

Но и станичникам досталось. На правом фланге танки всё же прорвали периметр. Я видел, как три машины — два Т-IV и одна самоходка — вползли на улицы, давя окопы, круша баррикады. Они утюжили сейчас окраины, и там, в дыму и огне, гибли люди. На левом фланге держались, но уже из последних сил. Артиллерия почти замолчала — снаряды кончились. Пулемёты стреляли реже — стволы перегревались, ленты подходили к концу. Ещё немного — и линия рухнет.

И вдруг что-то изменилось.

Я не понял сразу. Сначала просто почувствовал — кожей, нутром, самой глубиной души. Воздух стал другим. Будто перед грозой, когда тишина становится звенящей, хотя гром ещё не грянул.

Фон Штауффенберг, стоявший в стороне, тоже почувствовал. Он замер, потом медленно, очень медленно повернул голову. И увидел.

Твареныш.

Чёрный силуэт возвышался над холмом, заслоняя собой полнеба. Хитиновая броня поблёскивала в отсветах пожаров, огромные глаза смотрели прямо на полковника. В них не было ничего — только спокойствие. Абсолютное, бездонное спокойствие.

Фон Штауффенберг побелел. Челюсть отвисла, глаза расширились от ужаса, которого я не видел даже у генерала перед смертью. Он попытался достать пистолет из кобуры — руки тряслись, пальцы соскальзывали с застёжки, он никак не мог вытащить оружие.

Твареныш переместился.

Я не увидел движения — просто чёрная тень исчезла с холма и возникла рядом с полковником. Мгновение — и огромная, хитиновая лапа уже держала фон Штауффенберга за плечи, приподнимая над землёй, как куклу.

— Nein… — прохрипел полковник. — Bitte… Ich…

Твареныш открыл пасть. Нешироко, словно нехотя. А потом просто откусил ему голову.

Хруст. Чавканье. Фон Штауффенберг дёрнулся в последний раз и обмяк. Твареныш выплюнул голову на землю, как нечто противное — она покатилась, оставляя кровавый след, и замерла у моих ног. Глаза полковника всё ещё были открыты — в них застыло выражение бесконечного, запредельного ужаса.

Твареныш отбросил тело в сторону, как ненужную тряпку, и повернулся к станице. Он смотрел туда, где шёл бой. И я смотрел туда же.

А потом произошло то, что я буду помнить до конца своих дней.

Между атакующими порядками немцев и их тылами, прямо в чистом поле, из ниоткуда стало появляться войско.

Сначала просто марево — дрожащий воздух, как над раскалённой печью. Потом из этого марева поползли танки.

Они были огромными. Такими же, как «Ударник». Десятки машин — я сбился со счёта после двадцати. Они выползали из портала, выстраивались в линию, разворачивали башни в сторону врага. За ними шли бронетранспортёры — массивные, угловатые, с пулемётными турелями. Ещё дальше грузовики с солдатами, пушки на мехтяге, миномёты, полевые кухни — целая дивизия, полнокровная, боеспособная, готовая к бою.

Солдаты выпрыгивали из машин, разбегались, занимали позиции. Команды звучали на русском — том старомодном, каким говорил ротмистр. Они перестраивались в атакующие порядки с чёткостью, от которой захватывало дух.

Я смотрел и не верил своим глазам. Ротмистр. Он всё-таки успел. Он привёл подкрепление.

Войско изготовилось к бою. Танки ревели моторами, бронетранспортёры сорвались с места, пехота пошла вперёд. Они ударили во фланг немецкой группировке, прямо в тот момент, когда те меньше всего этого ждали.

Я стоял на коленях, скованный наручниками, и смотрел, как разворачивается эта картина. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и кровью.

— Спасибо, — прошептал я, глядя на Твареныша. — Спасибо тебе.

Он не ответил. Просто продолжал сидеть и смотреть. Но в его огромных, спокойных глазах мне почудилось что-то новое. Может быть, удовлетворение. А может, просто отражение пожаров.