Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 58

— Вы понимаете, Василий? — спросил он тихо. — Я теперь бессмертен. Как и вы. Ваша кровь… она сработала. Этот идиот генерал, сам того не желая, сделал меня богом.

Я смотрел на него сквозь туман, пытаясь собрать мысли в кучу. Язык всё ещё не слушался, но мозг начинал работать.

— Зачем? — выдавил я. — Штурм… зачем?

Он усмехнулся. Встал, прошёлся по блиндажу, перешагивая через тело генерала, как через пустое место.

— Зачем? — переспросил он. — Затем, что мне больше не нужны ваши секреты. Я уже получил то, что хотел. Я бессмертен. Я неуязвим.

Он остановился, посмотрел на меня сверху вниз.

— Моя армия пройдёт по всем континентам этого дрянного мира. Она сметёт всё на своём пути. Города, страны, государства — всё падёт к моим ногам.

Я с трудом ворочал языком, но вопрос вырвался сам:

— А как же… выведение расы? Женщины? Дети? Вы же говорили…

Фон Штауффенберг расхохотался. Громко, раскатисто, как сумасшедший. В его смехе не было ничего человеческого — только торжество обезумевшего от власти существа.

— Женщины? Дети? Раса? — он вытер выступившие на глазах слёзы. — Зачем? Зачем мне продолжение рода, если я бессмертен? Зачем мне дети, если я буду жить вечно? Я — новый бог этого мира! Единственный и вечный! Мне не нужны наследники, мне не нужны последователи. Мне нужно только одно — чтобы все знали: есть только один бог, и это я!

Он снова захохотал. А за стенами блиндажа уже начинался ад.

Я слышал, как взревели танковые моторы. Сотни двигателей слились в один чудовищный гул, от которого дрожала земля. Артиллерия ударила разом — десятки орудий. Грохот был такой, что заложило уши. Снаряды полетели в сторону станицы, и через несколько секунд оттуда донёсся ответный гул разрывов.

Фон Штауффенберг перестал смеяться так же внезапно, как и начал. Лицо его снова стало спокойным, надменным, только в глазах всё ещё плясали безумные искры.

— Неу! — крикнул он в сторону входа по-немецки.

Двое солдат появились мгновенно, будто только и ждали команды. Полковник ткнул пальцем в мою сторону и отдал приказ.

Меня схватили под мышки, поволокли к выходу из блиндажа. Ноги волочились по земле, не слушаясь, голова моталась из стороны в сторону. Наручники больно впивались в запястья, но я почти не чувствовал боли — наркотик делал своё дело, превращая реальность в тягучий, вязкий кисель.

Меня выволокли наружу, на свежий воздух. Холодный предрассветный ветер ударил в лицо, но не принёс облегчения. Только разогнал туман в голове ровно настолько, чтобы я мог видеть. И понимать.

То, что открылось моим глазам, заставило сердце пропустить удар.

Рассвет уже почти наступил. Небо на востоке налилось багровым, золотым, серым — все цвета смешались в предчувствии нового дня. И на фоне этого неба, насколько хватало глаз, двигалась армада.

Танки. Их было… Я не мог сосчитать. Они шли волнами, растянувшись по степи на километры. Т-III с их угловатыми башнями, длинноствольные «T-IV», массивные «Тигры», ползущие, как доисторические чудовища. Между ними, как шустрые жуки, мелькали бронетранспортёры, мотоциклы с колясками, самоходки с длинными стволами. Всё это двигалось вперёд, к станице, неумолимо, как морской прибой.

За танками шла пехота. Тысячи солдат в серо-зелёной форме, рассыпавшиеся цепью, перебегающие от укрытия к укрытию. Они были везде — справа, слева, впереди. Их крики, свистки, команды сливались в общий гул, который, казалось, сотрясал саму землю.

Артиллерия не умолкала ни на секунду. Снаряды летели над головой, оставляя в воздухе едва заметные следы, и рвались где-то там, в станице. Я видел, как над домами взметаются фонтаны земли и дыма, как вспыхивают новые пожары, как рушатся стены.

Я стоял, приваленный к бревенчатому срубу, и смотрел. Смотрел, как мой дом, моя жизнь уходит в небытие. И ничего не мог сделать. Только смотреть. И чувствовать, как наркотик притупляет боль, превращая её в далёкое, почти неощутимое эхо.

Фон Штауффенберг подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на эту картину. На его лице застыло выражение блаженства, почти экстаза.

— Красиво, правда? — спросил он. — Это сила. Это власть. Это то, что я теперь имею. И это только начало.

Он помолчал, глядя на полыхающую станицу, потом повернулся ко мне. В глазах его, холодных и безумных, горел какой-то внутренний свет.

— Знаешь, Василий, — сказал он, и в голосе его зазвучали насмешливые нотки, — ты поразительный идиот. Ты носишь в себе бессмертие столько лет и до сих пор не понял, кто ты есть на самом деле.

Я смотрел на него сквозь пелену наркотика, пытаясь сосредоточиться на его словах.

— Ты бог этого мира, — продолжил он, разводя руками. — Настоящий, живой бог. Ты умираешь и воскресаешь. Ты можешь выжить там, где обычный человек рассыплется в прах. Ты обладаешь тем, о чём мечтали цари и императоры на протяжении всей истории человечества. А ты… ты возился в грязи, прятался по подвалам, рыл окопы. Ты не понимал своего величия.

Он покачал головой, изображая сожаление.

— Но теперь здесь я. И я понимаю. Я вижу открывшиеся возможности. И я, в отличие от тебя, не буду их разменивать на жалкое выживание в какой-то вшивой деревне.

Он подошёл ближе, наклонился к моему лицу.

— Но, как ты понимаешь, двум богам в этом мире места нет. Слишком тесно. Так что я тебя убью. Но не сразу. О нет, не сразу. Мы будем экспериментировать. Мне нужно знать, как можно убить бессмертного. Огонь? Холод? Яд? Расчленение? Кислота? Мы перепробуем всё. А когда я узнаю… когда пойму, как уничтожить такого, как мы…

Я смотрел в его безумные глаза и вдруг, сам не знаю почему, сквозь туман в голове пробилась одна мысль. Или, может, наркотик развязал язык.

— Смерть в яйце? — переспросил я.

Фон Штауффенберг замер. Нахмурился. Безумный блеск в глазах сменился недоумением.

— Was? Что? — переспросил он, сбитый с толку.

— Сказка такая есть, — пожал я плечами, насколько это позволяли наручники и слабость. — Русская народная. Про Кощея Бессмертного. У него смерть была на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук зарыт под дубом. Никак не мог помереть, пока все эти матрёшки не разберут.

Я замолчал, глядя на него.

— К чему ты это? — спросил он подозрительно.

— Да так, — ответил я. — Подумал вдруг: а вдруг и у тебя тоже где-то яйцо спрятано? С иголкой?

Фон Штауффенберг машинально похлопал себя по карманам, потом понял, что я над ним смеюсь. Лицо его исказилось гневом.

— Ты надо мной издеваешься? — прошипел он.

— Немного, — ответил я.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись ярость и любопытство. Потом он усмехнулся.

— Ничего, — сказал он. — Мы найдём твою иглу. Обещаю. А пока… смотри. Смотри, как горит твоя станица.

Он отвернулся, уставившись на полыхающий горизонт. А я стоял, приваленный к срубу, и думал: а вдруг и правда? Вдруг где-то есть такое яйцо?

И от этой мысли стало почему-то легче.

Но улучшение было временным. Голова снова за кружилась, ноги подкосились, и в какой-то момент я просто рухнул на землю, даже не почувствовав удара. Сознание выключилось, но не полностью — оно провалилось в какой-то странный, тягучий полумрак, где всё плыло, кружилось, смешивалось в немыслимый коллаж.

Я видел их всех. Леонид, сжимающий игрушечную машинку, проплывал мимо, сменяясь Олегом с автоматом наперевес. Андрей возникал сразу в двух экземплярах — они спорили о чём-то, размахивая руками, и никак не могли договориться. Клаус мелькал в разных обличьях: то в форме немецкого офицера, то в лабораторном халате, то просто в гражданском — и все они смотрели на меня с немым укором.

Твердохлебов с перемотанной рукой кивал мне откуда-то из темноты. Василич сидел на стуле у окна и курил, выдыхая дым в открытую форточку. Дядя Саша в огромной меховой шапке угрюмо косился на побитый осколками кукурузник. Старик из домика в лесу, тот, что познакомил меня с Володенькой, стоял рядом с дикарями в их разноцветных лохмотьях — они смотрели на меня пустыми глазами и молчали. Собака из мира «Пятерочки» — большая, лохматая, с воспалённой кожей — сидела у ног девушки-пилота, которую я спас. Катя? Она смотрела на меня с благодарностью.