Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 54

— Ты думаешь, мы будем с тобой церемониться? — спросил он тихо, почти ласково. — Мы сожжём твою станицу дотла. Всех твоих людей — твоих детей, твою женщину, твоих друзей — мы убьём. Медленно. На твоих глазах. И ты будешь смотреть и умирать, потом воскресать, и снова смотреть, пока не сойдёшь с ума. А потом мы сожжём тебя, развеем пепел и посмотрим, воскреснешь ли ты тогда.

Я смотрел ему в глаза. Холодные, пустые, как у рыбы. Он не шутил. Такие не шутят.

— Делайте что хотите, — ответил я. — Я всё равно ничего не знаю.

Повисла тишина. Генерал смотрел на меня, я на него. Штауффенберг замер на стуле, майор барабанил пальцами по столу.

— Уведите, — бросил наконец генерал, махнув рукой.

Солдаты, стоявшие поодаль, подхватили меня под руки и поволокли обратно, мимо палаток, мимо грузовиков, к новому автомобилю — крытому фургону с глухими бортами, похожему на тюремную машину.

Меня зашвырнули внутрь, бросили на холодный металлический пол. Дверцы захлопнулись, лязгнул засов. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Только узкая щель под потолком пропускала немного света.

Я лежал, привалившись к стенке, и ни о чём не думал. Просто не было сил. Сознание плыло где-то на грани яви и забытья, цепляясь за обрывки мыслей, как утопающий за соломинку.

Может, смерть — это и есть благо? Прекращение всего этого бесконечного бега, этой боли, этих потерь. Я столько раз уже умирал, что счёт потерял. И каждый раз вставал. Каждый раз возвращался в этот ад. Зачем? Ради чего?

Где-то в глубине сознания, сквозь пелену усталости, шевельнулась мысль: станица устояла. Бомбардировщики ушли, не отбомбившись. Артиллерию мы хоть частично, но подавили. Танки пожгли. Значит, не зря. Всё это было не зря.

Что будет дальше — непонятно. Если удастся выжить, если удастся отбиться от фрицев, тогда начнётся новая жизнь. Прибор, координаты, доступ в другие реальности. Пусть умирающие, пусть радиоактивные, но это — ресурсы. Это — возможность. Такие перспективы открываются, что даже представить трудно. Новые миры, новые союзники, новое оружие. Станица станет не просто убежищем, а форпостом, воротами между реальностями. Мы сможем не только обороняться, но и наступать.

Думая об этом, я сам не заметил, как провалился в сон.

Снилось мне, что сплю я дома. В своей комнате, на своей кровати, застеленной чистым бельём. За окном — солнце, птицы поют, пахнет скошенной травой и свежестью. Тихо, спокойно, уютно.

И вдруг — гудок. Долгий, громкий, раскатистый, от которого задрожали стёкла. Паровозный гудок.

Сев на кровати, я прислушиваясь. Откуда здесь паровоз? Но гудок повторился — настойчиво, требовательно.

Я встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

И замер.

За окном, прямо на дороге, стоял тепловоз. Тот что когда-то переместился из другого мира рядом со станицей. Он стоял здесь, на рельсах, которых ещё вчера не было.

Рельсы уходили вдаль, к горизонту, теряясь в дымке. Откуда они взялись? Как?

Миг — и я уже сижу в вагоне. В обычном плацкартном вагоне, с лавками и чистыми окнами. Рядом люди — женщины, дети, старики. Кто-то читает, кто-то тихо переговаривается, кто-то смотрит в окно. Никто не обращает на меня внимания.

Поезд трогается. Плавно, мягко, колёса мерно стучат на стыках. Проводник в форменной тужурке проходит по проходу, ставит передо мной стакан в подстаканнике. Чай. Горячий, с сахаром, настоящий. Я беру стакан, чувствуя тепло, разливающееся по пальцам.

За окном проплывают поля, перелески, маленькие станции с кирпичными зданиями и клумбами. Люди машут нам вслед.

Поезд привозит меня в Город. Я выхожу на перрон — и не узнаю ничего. Я понимаю что это «наш» Город, появившийся непонятно когда и откуда. Но сейчас он стоял целый. Дома, еще недавно разрушенные, были восстановлены. С дверями в подъездах, с целыми стёклами, с аккуратными шторками на окнах. Кое-где виднелись следы ремонта — свежая краска, новые балконы, застеклённые лоджии. Но главное — здесь жили люди.

Я вышел со станции и оказался в обычном дворе. Летнем, солнечном, наполненном жизнью. В центре — песочница, в которой возились малыши с совками и ведёрками. Рядом — качели, на которых девочка лет пяти раскачивалась, взлетая почти до неба. Бабушки на лавочках вязали и переговаривались. Мужчина в майке-алкоголичке поливал из шланга палисадник с яркими цветами — петуньями, бархатцами, розами. Из открытого окна доносилась музыка — что-то знакомое, душевное.

Солнце грело лицо, ветерок шевелил волосы. Где-то заливалась птица. Я стоял посреди этого двора, сжимая в руке стакан с остывшим чаем, и не мог поверить. Это не сон. Этого не может быть. Но это здесь. Живое, настоящее, мирное.

И вдруг — прикосновение. Чья-то рука легла мне на плечо. Грубая, тяжёлая.

Я открыл глаза.

Меня снова вытащили и поволокли обратно, к тому же столу под ивой. Те же лица: генерал, майор. Только теперь добавились ещё двое. Штатские. Обычные, невзрачные мужики лет сорока, в каких-то серых пиджаках, без намёка на форму. Один — лысоватый, с очками на носу, похожий на бухгалтера. Второй — поплотнее, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Они стояли чуть в стороне, перебирая какие-то предметы на отдельном столике — я разглядел шприцы, пробирки, бинты.

Меня положили на землю. Носилки поставили прямо перед столом. Подошёл врач — тот что уже «лечил» меня, пожилой фельдфебель, — наклонился, взялся за край бинта на моей ноге и одним движением разрезал его. Повязка упала.

Он замер. Отступил на шаг. Что-то быстро заговорил по-немецки, тыча пальцем в мою ногу.

Я посмотрел. Там, где ещё несколько часов назад зияла сквозная дыра от пули, теперь была только бледная, чуть розоватая кожа. Ни раны, ни шрама, ничего. Только светлое пятно, чуть заметное на фоне загорелой кожи.

Генерал подошёл ближе, наклонился, всмотрелся. Выпрямился, посмотрел на меня. В его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. И жадность.

— Феноменально, — сказал майор по-русски. — Просто феноменально. Вы понимаете, что вы такое?

Я молчал.

Майор кивнул на здоровенную армейскую рацию, стоящую на столе. Громоздкий ящик с ручками и микрофоном на проводе.

— Вот ваш последний шанс, — сказал он. — Сейчас вы свяжетесь со своими. Скажете им, чтобы сдавались. Всё. Война для вас кончена. Ваши люди останутся живы, вы получите… ну, скажем, комфортные условия. В обмен на сотрудничество, разумеется.

Я посмотрел на рацию, на генерала, на майора. Потом перевёл взгляд на двух штатских, которые возились со шприцами. В голове крутилась только одна мысль: как бы кого-нибудь из них убить? Никак. Пока я прикован к носилкам, никаких шансов.

Привели фон Штауффенберга. Его тащили под руки двое солдат, и вид у него был ещё хуже, чем в прошлый раз. Форма висела клочьями, лицо превратилось в кровавое месиво — синяки, ссадины, запёкшаяся кровь. Оба глаза заплыли так, что он почти ничего не видел. Его поставили рядом, и он стоял, покачиваясь, едва держась на ногах.

— Мы проведём эксперимент, — объявил майор. — Прямо сейчас. Чтобы раз и навсегда понять, с чем имеем дело.

Штатские подошли ко мне. Тот, что с очками, кивнул своим. Вдвоём они навалились на меня, прижав к земле. Я дёрнулся, но сил не было. Тяжёлая челюсть сел мне на грудь, придавив локтями плечи. Очкарик взял мою руку, и не церемонясь, воткнул иглу в вену.

Я даже не почувствовал боли — столько всего уже было. Тёмная кровь потекла в шприц. Быстро, без задержек. Набрали полный, отложили.

Потом подошли к фон Штауффенбергу. Он не сопротивлялся — то ли не мог, то ли не хотел. Ему закатали рукав, нашли вену на бледной, испачканной кровью руке. Шприц с моей кровью вошёл в него.

— Вы идиоты, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо. — Вы серьёзно решили, что это сработает?

Майор промолчал. Генерал только фыркнул, глядя на происходящее с интересом естествоиспытателя.