Чужие степи. Часть десятая (СИ) - Ветров Клим - Страница 20

Газ в пол. Снегоход взметнул снежный вихрь и понёсся к поляне. Я вцепился в руль, пригнувшись, прячась от ветра. Расстояние таяло. Впереди, среди кустов, уже видно было дрожащее марево, а из него одна за другой выходили знакомые пёстрые фигуры.

И тут воздух прорезали выстрелы.

Очередь — короткая, злая, хлестнула откуда-то справа, из-за груды битого кирпича. Я увидел, как один из дикарей дёрнулся и упал лицом в снег. Второй развернулся, сделал шаг в сторону выстрелов и тоже рухнул, сражённый новой очередью.

Стреляли по дикарям. Но до меня было так же близко.

Я понял, что останавливаться нельзя. Если я сейчас заторможу или попытаюсь развернуться — изрешетят. Оставалось только одно — вдавить газ до упора и надеяться, что успею проскочить в марево, прежде чем пули достанут меня.

Я выкрутил гашетку до упора, прицеливаясь в дрожащую створку портала, снегоход взревел, прыгнул вперёд. Дикари валились один за другим — их расстреливали методично, хладнокровно, как на учениях.

И тут я почувствовал сильный удар в спину. Словно кто-то со всей силы ударил меня кувалдой между лопаток.

Сознание выключилось мгновенно, без предупреждения. Только что я мчался, видел дикарей, чувствовал ветер в лицо — и вдруг темнота. Ни боли, ни звука. Просто провал.

А потом — гул. Низкий, мощный, вибрирующий. Запах солярки, пота и металла.

Я — командир танка. Я сижу в командирском кресле, передо мной пульт, рычаги, смотровые щели. В ушах — надсадный рёв двигателя, лязг гусениц, перекличка голосов в переговорном устройстве.

— Третий, как слышно? Почему отстаете? Докладывай!

— Третий… у нас двое без сознания. Механик и заряжающий. Дышат, но не приходят в себя.

Я сжимаю зубы. Восемь часов, как мы ушли от того места. Восемь часов мы идем на восток, прочь от багрового зарева, прочь от невидимой смерти, которая уже внутри нас. Я чувствую её — горький привкус во рту, слабость в руках, периферийное зрение иногда затуманивается. Но я держусь. Должен держаться.

— Остановка! — говорю я в переговорное устройство.

Колонна встает. Через минуту в люке появляется голова в замызганной повязке. Молодой парень, лет двадцати пяти, с осунувшимся лицом и красными глазами. Фельдшер.

— Что скажешь, Иван?

Он качает головой.

— Плохо, командир. Я не знаю, что это. Не раны, не инфекция. Но если ничего не предпринять, мы все обречены.

Я молчу. Слова тут бесполезны.

— Сколько у нас больных?

— Семеро уже не встают. Ещё десятеро на ногах, но у всех тошнота, головокружение. У некоторых кровь идёт из дёсен.

Я высовываюсь из люка, смотрю назад. Отставшая машина тронулась, выплевывая клубы черного дыма.

— Продолжаем движение, — говорю я.

Иван убегает к своему танку, колонна трогается.

Впереди, насколько хватает глаз, тянется бесконечная равнина, покрытая серым пеплом. Ни деревьев, ни домов, ни людей. Только наши танки — десять машин, вытянувшихся в колонну. И пыль, поднятая гусеницами, медленно оседает на броню.

Я смотрю на танки. Огромные, как доисторические чудовища. Высота — с двухэтажный дом. Башня — массивная, литая, пушка толстая как хорошее бревно. Броня спереди — под триста миллиметров, такая, что ни один снаряд не возьмёт. Гусеницы — шире метра, чтобы не проваливаться в грунт. Они созданы, чтобы прорывать любую оборону, крушить всё на своём пути. Но против того, что мы видели, даже они бессильны.

В нашей машине, кроме меня, ещё трое. Механик-водитель, наводчик, заряжающий. Все молчат, только переговариваются по необходимости. У наводчика дрожат руки, он с трудом сидит. Заряжающий бледен как полотно, его мутит, но он держится.

— Командир, — голос механика в наушниках. — Снова остановка.

Я выглядываю в люк. Второй танк остановился, из него выбираются трое. Один падает сразу, двое пытаются его поднять.

— Стоп машина, — командую я.

Мой танк замирает. Я вылезаю наружу, спрыгиваю на землю. Ноги подкашиваются, но я удерживаю равновесие. Подхожу к второму.

Упавший — молодой поручик, командир танка. Он без сознания, лицо серое, губы синие. Двое других — механик и наводчик — смотрят на меня глазами, полными отчаяния.

— Грузите его на броню, и поехали. — говорю.

— Командир… — начинает механик, но я обрываю:

— Выполнять.

Они кивают, тащат поручика к танку. Я смотрю на небо. Там, на севере, всё ещё висит багровое зарево. Оно не исчезает, не тускнеет. Просто висит.

Возвращаюсь к своему танку. Забираюсь внутрь, закрываю люк.

— Трогаем, — говорю механику.

Колонна медленно приходит в движение. Я смотрю на своих людей. Они знают, что обречены. Я знаю. Доктор знает. Но мы едем. Куда? Зачем? Непонятно. Но стоять тоже не вариант, так хоть какое-то действие, пусть и бесполезное.

Очнулся я от запаха гнили. Он был таким привычным, таким родным после всей этой ледяной белизны, что я едва не рассмеялся. Болотный мир. Серый свет, чёрная жижа, кривые деревья. Всё на месте.

Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в низкое, тяжёлое небо. Голова гудела, в спину словно вбили раскалённый кол. Рядом, метрах в трёх, валялся снегоход — перевёрнутый, с погнутым рулём, уткнувшийся в толстое дерево. Прицеп оторвало, он лежал на боку, из него вывалилась часть добра — какие-то тряпки, контейнер от ПЗРК, канистра.

Портала не было. Только серая мгла и деревья. Ну и жижа подо мной.

Я попытался пошевелиться и зашипел от боли. Спину жгло, грудь тоже. Я опустил взгляд и увидел на комбинезоне две аккуратные дыры — на груди, слева и справа. Чуть ниже ключиц. Кровь вокруг них запеклась чёрной коркой.

Перевернувшись на бок, с трудом, цепляясь за корни, я пощупал спину. Там тоже были дыры. Две. Получается навылет.

Я хмыкнул и тут же закашлялся. Две пули. Кто-то очень хотел меня убить. И, судя по всему, таки убил. Я попытался вспомнить, сколько раз это уже было, но не смог, слишком много. Но голод — вот что было главным. Не просто желание поесть, а звериный, выворачивающий нутро голод, который накатывал после каждой смерти. Организм жрал сам себя, восстанавливаясь, и теперь требовал возмещения.

Я сел, превозмогая слабость. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги, но я удержался. Осмотрел себя ещё раз. Комбинезон в крови, лицо тоже — наверное, разбил при падении.

Первым делом — еда.

Я подполз к прицепу, порылся в развалившемся добре. Нашёл рюкзак с пайками, достал две банки тушёнки, вскрыл ножом. Ел прямо так, зачерпывая мясо лезвием, обжигаясь холодным жиром, давясь и не чувствуя вкуса. Только когда банки опустели, я перевёл дыхание и почувствовал, что жить можно.

Голод отступил, но слабость осталась — руки дрожали, в глазах всё ещё плыло. Надо двигаться. Сидеть здесь, под деревом, пока не стемнеет — не вариант.

Я с трудом поднялся, опираясь на перевёрнутый снегоход. Подошёл к машине, осмотрел. Руль погнуло, но не сильно — выправить можно. Лыжи целы, гусеница на месте. Поднатужившись, поставил его на лыжи, нажал на стартер — мотор чихнул, кашлянул и затарахтел, выпуская облачко дыма. Живой.

Прицеп лежал на боку, из него вывалились канистры, контейнер с ракетой от ПЗРК, рюкзак. Ухватившись поудобнее, я поставил прицеп вертикально, потом собрал всё что выпало, покидал обратно. Замок сцепки уцелел, я прицепил его обратно.

Руль я выправил просто — упёрся ногой в лыжу, дёрнул. Получилось не совсем ровно, но ехать можно.

Не задерживаясь, я сел, газанул.

Ехать по грязюке на снегоходе — то ещё удовольствие. Жижа не снег, она липкая, тяжёлая. Лыжи вязли, гусеница пробуксовывала, мотор надрывался. Я понимал, что перегрею двигатель, что лыжи сотрутся об этот абразив, но пешком идти категорически не хотелось.

Я ехал, объезжая особо топкие места, петляя между деревьями. Двигатель грелся, стрелка температуры ползла вверх, но я не останавливался.

Минут через пятнадцать выехал к знакомым горам покрышек. Свалка.