Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 80

— Тише, — его голос прорвался сквозь шум дождя и её всхлипы. Он был низким, хриплым, изрядно потрёпанным, но в нём была несокрушимая твёрдость. — Тише, девочка моя. Всё. Я здесь. Я пришёл. Наш сын помог. Привёз.

Сын. Это слово, произнесённое им, ударило в неё с новой силой. Оно связывало разорванные концы времени в тугой узел.

Он нёс её недолго. Вышел на грунтовую дорогу, к новому внедорожнику. Одной рукой открыл дверь, усадил на переднее сиденье. И когда попытался отстраниться, чтобы обойти машину, её руки, будто стальные капканы, вцепились в его мокрую куртку.

— Нет! — её крик был полон животного ужаса. — Нет, нет, нет! Не отпущу! Исчезнешь! Снова исчезнешь!

Он остановился, склонился над ней. Его большие, шершавые ладони накрыли её сжатые кулаки, мягко, но неумолимо разжимая пальцы.

— Я никуда не денусь, Селеста, — сказал он, и каждое слово было обетом. — Я только сяду за руль. Я везу тебя туда, где нам никто не помешает. Там… там я всё расскажу. Сын… он несколько дней назад нашёл меня. Привёз. Арбитр и каратель… они всё вложили в голову. Я в порядке. Я контролирую себя. Я помню и я не покину тебя больше.

Она замерла, всматриваясь в его лицо, искала признаки лжи, безумия. Видела только усталую ясность. Знакомую до слёз, упрямую решимость. Она позволила ему высвободить свои руки. Он прижал её ладони к своим губам, и это простое прикосновение было слаще любого клятвенного заверения.

Он обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Она не отрывала от него взгляда, изучая каждую деталь, каждое изменение. Морщины — глубокие, как овраги. Седина в волосах. Страшный, тяжёлый шрам на шее, уходящий под воротник. Её пальцы сами потянулись к нему, но она остановила себя, боясь спугнуть хрупкое чудо.

Он ехал молча, уверенно лавируя по размытой лесной дороге. Через несколько минут в просвете между деревьями показался дом. Небольшой, крепкий, пахнущий свежей стружкой и смолой. Новый. Словно недавно поставили...

Он снова вынес её на руках, не дав коснуться земли, и занёс через порог. Дверь захлопнулась, оставаясь снаружи целый мир с его дождём, болью и двадцатилетней разлукой.

Внутри было тепло, сухо и просто. Пахло деревом и пеплом. Он опустил её на медвежью шкуру перед уже топившимся камином и отступил на шаг, давая ей пространство. Но пространства ей не нужно было. Ей нужно было доказательство.

Она поднялась на колени, всё ещё дрожа, и потянулась к нему. Её пальцы тряслись, когда она расстёгивала мокрые пуговицы его куртки, потом — рубашки под ней. Он сидел, позволяя, его грудь тяжело вздымалась. И когда взору открылась его грудь, покрытая старыми шрамами и новыми, она припала к ней губами. Не для страсти. Для подтверждения. Она целовала каждый шрам, каждый след, оставленный временем и болью, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с каплями дождя на его коже.

Его губы нашли её метку. Он прикоснулся к ней языком, а потом… осторожно, вопросительно — клыками. Она вздрогнула, и из её груди вырвался низкий стон. Его руки опустились на её плечи.

— Обнови её, — прошептала она, глядя на него снизу вверх, и в её синих глазах горела мольба и приказ одновременно. — Пожалуйста. Сотри все эти годы. Оставь только сейчас.

Его взгляд был тяжёлым, полным немыслимой нежности и той самой, дикой, животной силы, которая сводила её с ума.

— Это больно, — тихо сказал он.

— Я не боюсь боли. Я боялась тишины. Боялась, что ты никогда…

Он не дал договорить. Одной рукой он откинул её мокрые волосы, обнажив шею. Его пальцы провели по старому серебристому узору, и она почувствовала, как по её коже побежали мурашки. Он наклонился. Его дыхание обожгло кожу. И потом — укус.

Не тот, аккуратный, что оставляют в моменте страсти. А глубокий, яростный, основывающий. Боль ударила, белая и чистая, пронзила её насквозь, сливаясь с болью душевной в один очищающий вихрь.

Она вскрикнула, вцепившись ему в волосы, и почувствовала, как по её шее стекает тёплая струйка крови, а под кожей загорается новый, ослепительно яркий узор, накладываясь на старый, усиливая его. Это была не просто метка. Это была печать. Печать возвращения.

Он оторвался, его губы были окрашены её кровью. В его глазах стояли слёзы.

— Моя, — прохрипел он. — Навсегда. Ничто теперь не разлучит нас. Никто не отнимет тебя.

И тогда рухнули последние плотины. Их соединение было не любовью, не страстью — это было сражение. Сражение с призраками, с годами разлуки, с болью предательства.

Он сорвал с неё мокрый шелк штанов одним резким движением, ткань с треском разошлась по шву. Его ладонь, широкая, шершавая, ещё холодная от дождя шлёпнула её по оголённому бедру, громко, звучно, оставляя на бледной коже алый отпечаток.

Селеста вздрогнула не от боли, от вспышки, пронзившей всё тело, от дикой, первобытной радости обладания и принадлежности.

— Ещё, — выдохнула она, впиваясь пальцами в его плечи, прислонившись лбом к его и прошептала заглянув в глаза. Хрипло, почти рыча. — Докажи.

Мстислав ответил глухим стоном, перевернул её на медвежью шкуру лицом вниз. Одной рукой прижал её лопатки к полу, другой продолжил наносить отчётливые, тяжёлые шлепки. Звонко. Чувствуя, как она все ярче пахнет возбуждением.

Каждый удар отзывался жаркой волной в самой глубине её живота, заставлял выгибаться, стискивать зубы. На коже, всегда скрытой от солнца, расцветали предательские румяные пятна смущения — знаки его права, его возвращения.

Его пальцы вцепились в её серебряные волосы, ещё мокрые и спутанные, намотали пряди на кулак, оттянув голову назад. Боль от натяжения кожи шеи смешалась с пьянящим удовольствием. Он приник губами к её уху, его дыхание обжигало.

— Никто, кроме меня, — прошипел он, и его зубы сомкнулись на мочке её уха, не кусая, но обещая. — Никто не видел тебя такой. Не слышал. Не трогал.

— Только ты, — выдавила она, и это была не капитуляция, а клятва. — Всегда.

Он отпустил волосы, резко перевернул ее на спину. Его взгляд, темно-зеленый и пожирающий, скользнул по ее телу, по алым пятнам на бедрах, по трепещущему животу. Он сорвал её хлипкое кружево одним движение и притянул ткань к носу. Его глаза блаженно закатились.

— Ты как и тогда, пахнешь как самый сладкий мед.

Селеста вспыхнула от слов. Он и тогда это сделал. Своровал её белье. И один дьявол знал, что он потом с ним делал..

Мстислав раздвинул ее ноги своими коленями, удерживая их. Раскрывая. Его руки, тяжелые и горячие, легли на ее внутренние поверхности бедер, пальцы впились в нежную кожу.

— Будешь кричать, — сказал он не как вопрос, а как приговор. — Будешь кричать мое имя, пока не охрипнешь. Пока не заплачешь от бессилия я буду брать тебя. Сотру твой запах и оставлю только наш.

И он опустился между ее ног. Его дыхание обожгло самую сокровенную, дрожащую часть ее. Она замерла, вся превратившись в ожидание. Но он не торопился. Сначала его губы, грубые и обветренные, коснулись внутренней поверхности ее бедра.

Поцелуй, который тут же перешел в укус. Острый, болезненный, оставляющий четкий след. Она вскрикнула, выгнувшись. Он повторил то же с другой стороны, кусая еще сильнее, пока она не застонала, смешивая боль с наслаждением.

Только тогда его язык коснулся ее. Широкий, влажный, неумолимый, он прошелся по всей ее естеству, от самого низа до чувствительного бугорка, на котором остановился, чтобы надавить, провести круги, затем снова скользнуть вниз. Он делал нежно, а потом яростно, вылизывая, посасывая. Его нос упирался в ее лобок, дыхание становилось все более прерывистым, горячим.

Одной рукой он продолжал держать ее бедро, а пальцы другой нашли ее вход. Два пальца вошли в нее без предупреждения, до самой глубины. Она взвыла, вцепившись пальцами в медвежью шкуру под собой. Он двигал ими внутри, находя тот ритм и угол, что сводил ее с ума, а его язык и губы продолжали свою работу снаружи, сосредоточившись теперь на ее клиторе. Жестко, властно, безжалостно.