Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 44

— Я привезу тебе коляску. В качестве подарка.

— Не нужно, я куплю сама, как только у меня появится возможность.

— Ты и так много сделала сама. Мы с этим карапузом не чужие друг другу. Пусть это останется пока между нами. Лиза, я же могу доверить тебе свой секрет?

Сириус смотрел в упор на девушку и слушал биение ее сердца в надежде, что не услышит лживых нот в ее обещании. И их действительно не было, когда девушка кивнула. Она с интересом посмотрела на Бестужева, ожидая того самого секрета.

— Этот карапуз — мой племянник. Во мне есть кровь медведей. Прямая линия. Я сам недавно об этом узнал. И я надеюсь, эта тайна, пока она ей является, останется между нами. Я помогаю тебе не только в благодарность за то, что ты хороший человек и оказала для меня немыслимую услугу. Я за эту услугу вечно перед тобой буду в долгу. Но и потому, что этот маленький медвежонок родной мне по крови. И все, что бы ни случилось с тобой, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Мою защиту. Слышишь?

Девушка кивнула, и из ее глаз потекли слезы. Малыш в руках Бестужева сразу же начал вертеться в поисках мамы, и Сириус подметил про себя, что связь этих двоих очень крепкая. Он подошел и положил карапуза на руки девушки, наблюдая за удивительным единением матери и ребенка.

В его голове промелькнула мысль: «Интересно, как будет выглядеть его дочь… его маленькая малышка на руках его пары? Это будет просто крышесносное зрелище». И он надеялся насладиться этим зрелищем по полной. Он надеялся, что увидит на руках своей пары не одного своего ребенка, а как минимум троих.

Его крышу сносило напрочь, когда он думал о том, что в животе его пары находится его ребенок. Лучшее доказательство принадлежности, сильнее даже метки — ощущение, что женщина беременна твоим малышом. Что только твое семя может дать росток внутри нее.

Он посмотрел на Лизу и подумал, как много потерял Бранд. Его пара сама за ним ходила хвостиком. А он ее не признал. Но в глубине души Сириус надеялся, что, когда он разберется, Мор перестанет быть таким уёбком и станет нормальным. Время покажет.

***

А через четыре часа Бестужев узнал, что Мори стало хуже. У него поднялась температура, что свидетельствовало об ухудшении состояния.

Он как раз ехал в особняк, переполняемый одним желанием. Увидеть Майю. Он, черт подери, скучает. Безумно скучает и хочет видеть свою девочку. Девочку, что с утра поставила его в известность о желании уехать в родовой особняк Громовых.

Черт. Только этого ему не хватало.

Он был против. Но Агастус подливал масла в огонь. Позвонил и поставил в известность, что заберет сестру.

Но Бестужев не готов ее отпускать. Между ними только начало стабилизироваться, и вот она снова ускользает, как песок между пальцев. Он не будет знать покоя, пока бешеная сука Злата охотится на нее.

Она и ее отец залегли на дно с тех пор, как взорвали квартиру его пары. Старик хотел показать свою власть? До него еще не дошел слух о том, что пару Бестужева трогать нельзя. Он им руки вырвет. Их требовалось наказать. Но чтобы это сделать необходимо поймать. И он поймает. Его люди уже ищут этих двоих. И найдут.

Подъезжая к особняку, он вышел из машины и увидел мать. Она стояла на улице, около застывшего пруда, и смотрела на кромку леса вдалеке. Взгляд был пустым.

Она увядала с каждым днем, и он ее понимал. Сейчас у него появилась пара, и мать могла быть спокойна за него. Его положение крепко. Он силен и скоро станет отцом. Но вот и надобность в ней отпала.

Селеста сделала все для него. И сейчас пружина в ней трещала и расслаблялась. Давая ей погрузиться глубже в боль, что преследовала ее тенью. Делая ее тенью самой себя.

Он подошел к ней, и она даже не обернулась. Все смотрела в даль, словно там был ответ. Он обнял мать со спины, положив голову на ее светлую макушку, и сказал:

— У нас с тобой важное дело есть.

Она вздрогнула и спросила:

— Какое?

— Нам нужно вытащить Бранда Мори с того света и закончить вражду между кланами. Раз и навсегда.

— И чем же я могу помочь тебе?

— Сказать, куда дед запрятал нашу лекарку.

Мать отвела взгляд и сказала:

— Она в тайге. Сослал. Как роды у меня приняла — так и сослал ее подальше.

— Знаешь, где именно?

— Конечно.

Он посмотрел вдаль, на темную полосу леса, а потом на мать. И поклялся себе, что найдет отца. Живым. Пока метка на шее матери переливается, храня его любовь, — шанс есть.

Он все сделает.

Мысль, что еще утром казалась такой ясной и такой шаткой сейчас грызла меня пока я смотрела в темную пасть открытого рюкзака.

Уехать, отдышаться, отдалиться.

Все это висело в воздухе комнаты тягучим, ядовитым туманом. Каждый предмет, который я укладывала в сумку, словно обвинял меня в предательстве. Предательстве чего? Его доверия? Его… любви? Это слово, пришедшее с утренней запиской, все еще жгло изнутри, как раскаленный уголь.

— Май, подумай еще раз… Может, не стоит нам так уезжать, пока Селесты и Сириуса нет дома? — голос матери был тонким, надтреснутым, словно струна, готовая лопнуть.

Она металась по комнате, ее руки беспокойно теребили складки платья, а взгляд то и дело скользил к окну, как будто она ждала, что вот-вот появится спасение… или случится катастрофа.

Я сжала в руках папку с документами. Громова Майя. Настоящая. Он не просто восстановил мои документы. Он вернул мне имя. Часть моей уничтоженной жизни.

И сделал это с той же небрежной, всепоглощающей эффективностью, с которой дышал.

Какой ценой? Какие договоры, какие темные сделки стояли за этим? Я была ему благодарна до слез, и эта благодарность душила меня, смешиваясь с упрямой, дикой обидой, что сидела глубоко в костях, как заноза.

Он ворвался в мою жизнь, как ураган, сломал все, что мне было дорого, а теперь заливал трещины золотом своей заботы, и я, как дура, подставляла ему для этого свои израненные ладони.

После той ночи, после всех этих дней, мне была необходима дистанция. Не побег. Я клялась себе, что это не побег. Просто… глоток воздуха, не отравленный им.

Стен, которые не помнят его прикосновений. Потолка, под которым я не слышала его низкого, властного голоса, отдающего приказы по телефону, или, что было хуже, его тихого, почти невесомого дыхания во сне.

Две недели. Всего две недели в этом роскошном особняке, который был одновременно и крепостью, и тюрьмой. Мы виделись урывками.

Он приходил затемно, пахнущий ночным городом, холодом металла и иногда сигаретами. Прижимался к моей спине, его тяжелая рука ложилась на мой живот, и в этой простой позе было столько первобытного, животного права, что у меня перехватывало дыхание.

А по утрам… Я просыпалась от едва уловимого движения его пальцев на моей коже чуть ниже пупка. Не ласка, а разговор. Немой диалог с нашей дочерью. Не знала откуда у него эта уверенность в том, что это девочка но почему-то верила ему.

Это было страшнее любой страсти. Страшнее его власти. Это была нежность. И она разъедала мою оборону, как кислота.

И эти чертовы лилии.

Я проснулась сегодня, а комната утопала в их тяжелом, опьяняющем аромате. Никто. Никто в мире не знал, что их пышное, почти похоронное великолепие сводит меня с ума.

Это была моя слабость. Как он узнал? Записка, лежавшая среди восковых лепестков, была написана его размашистым, уверенным почерком: «Лучшее во мне — это любовь к тебе».

Любовь.

Одно слово. Шесть букв.