Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 31

В дверь постучали. Резко, властно.

— Агата? — это был голос Агастуса. Твердый, как сталь, и полный скрытой угрозы. — У тебя все хорошо?

Звук братского голоса стал спасательным кругом. Я отшатнулась от Сириуса, провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь стереть с губ его вкус, с кожи — память о его жарких ладонях.

— Я… я уже выхожу.

Я не смотрела на Сириуса. Не могла. Развернулась и резко дернула дверь. В проеме стоял брат. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моему растрепанному виду, по горящим щекам, по лицу, на котором, я знала, читалась смесь страсти, ярости и унижения. Он все понял. Без слов. Его глаза метнули за мою спину. На Сириуса. Молниеносный, убийственный взгляд, полный обещания расплаты.

Я прошла мимо него, не в силах вымолвить ни слова, и направилась на кухню. Ноги были ватными. Сердце бешено колотилось. Мне нужно было дойти до мамы. Сейчас.

Она сидела на краю кресла, зажатая между молчаливым Леоном и мрачным Тимофеем Борзовым. Ее лицо было белым, как бумага, глаза — огромными от страха. Она сжимала в руках краешек своей кофты, и все ее тело, обычно такое уверенное и строгое, съежилось, излучая беспомощность. Это зрелище переломило что-то во мне.

— Агата, — ее голос дрожал, голос женщины, которая прошла через ад и всегда ждала нового. — Объясни мне, что происходит? Кто эти люди? Ты… ты связалась с плохой компанией?

В ее тоне была профессиональная, вымуштрованная настороженность. И безумная, материнская тревога. Она видела в своей жизни всякое, и сейчас ее сердце рисовало самые страшные картины.

Я тяжело выдохнула, подошла и опустилась на колени перед ней, взяв ее ледяные, дрожащие пальцы в свои. Ее руки были такими холодными.

— Мам, — начала я тихо, глядя прямо в ее испуганные, влажные глаза. — Ты не волнуйся.

Я обернулась и указала рукой на Агастуса, который молча стоял в дверном проеме, заслонив собой выход из прихожей, где, я знала, стоял Сириус.

— Вот этот мужчина… — я сделала паузу, глотая воздух, набираясь смелости произнести это вслух, сделать это реальностью. — Это мой брат. Мой старший брат.

Мама заморгала, ее взгляд стал потерянным, отрешенным.

— Не… не может быть…

— Может, — я сжала ее руку крепче, пытаясь передать ей хоть каплю уверенности. — Мама, я все вспомнила. Все, что было до того, как ты меня нашла.

На ее лице застыла маска неверия, страха и надвигающегося горя. Страха потерять меня. Ее глаза наполнились слезами, и она опустила голову, беззвучно плача. В этот момент она выглядела не как сильная женщина, вырастившая меня, а как испуганный, одинокий человек, у которого отнимают последнюю опору.

Мы все сидели за столом, и тягучую, гнетущую тишину разрывало лишь прерывистое, влажное дыхание матери. Она сжимала свою чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели, а фарфор, казалось, вот-вот треснет под давлением.

Обычно такая собранная и твердая, она казалась маленькой, съежившейся и невероятно хрупкой. Я смотрела на бледное, испуганное лицо, и чувствовала, как сердце разрывалось на части. Разрываясь между жалостью к ней, шоком от открывшейся правды и собственным, еще не улегшимся смятением.

— Я знала, — ее голос прозвучал тихо, хрипло, словно сквозь спазм в горле. — Я знала, что когда-нибудь это случится и ты все вспомнишь… В душе, конечно, боялась этого дня… Но он был в любом случае неизбежен…

От этих слов по моему позвоночнику прошел ледяной, скользкий холодок. Что она говорила? Она… знала? Не просто подозревала, а знала?

— О чем ты говоришь, мам? — мой собственный голос прозвучал слабо и потерянно.

Она подняла на меня взгляд, полный такой бездонной тоски и вины, что мне стало физически больно.

— Я, когда молодая была… дура была полная… — она начала, и глаза уставились в пустоту, видя не нас, а давно ушедшее прошлое. — В голове, кроме подружек и тусовок, не было ничего. Учиться не хотела совершенно. Все грезила, как найду себе парня, буду его любить, а он меня, и уеду от отца… Постоянные тусовки привели нас с девочками на самодельный каток за городом… Озеро подмерзло уже, но вода кое-где стояла, и при катании круто получалось брызги из-под коньков выбивать. А рядом коробка с хоккеистами была… Мы покрасоваться, поехали…

Она тяжело, с надрывом вздохнула, снова не в силах смотреть ни на кого.

— Докатались. Мы провалились под лед. И вытащить смогли только меня. Я была единственная, на ком в тот вечер была легкая куртка, которая вниз не потянула…

В комнате повисла пауза. Горькая, нелепая история о глупой юности.

— И к чему этот сопливый рассказ о дурной юности? — зло, с откровенным презрением выплюнул Борзов, откинувшись на спинку стула.

Прежде чем я успела что-то сказать, резкое, твердое движение справа заставило меня вздрогнуть. Рука Сириуса легла мне на ногу, чуть выше колена. Не нежно. Жестко. Властно, фиксируя его на месте. Его большой палец начал медленное, ритмичное движение по внутренней стороне бедра. Жар чувствовался даже сквозь ткань джинс.

И самое ужасное, самое постыдное — от этого простого, почти незаметного касания по телу разливалась волна странного, греющего спокойствия. Оно не заглушало боль и смятение, но дает опору. Яростную, нежеланную, но опору. Он молчал, но его прикосновение говорило громче слов: «Я здесь. Ты не одна». И я, ненавидя себя за эту слабость, позволила этому прикосновению остаться.

— Заткнись, — тихо, но с такой ледяной металлической ноткой, что даже Борзов насупился, сказал Сириус, не глядя на него. Его взгляд был прикован к моей матери.

Мама, будто не слыша ничего, продолжила, и ее голос сорвался в шепот:

— Я выжила… но сильно заболела тогда. И никак не могла поправиться. Ничего не помогало. И отец отвез меня к шаманке… очень далеко это было… в глухом лесу ее старый дом был. И она тогда сказала мне… — мамины глаза наполнились слезами, которые наконец пролились и покатились по щекам. — Что судьба у меня такая… не иметь мне своего ребенка. Но воспитаю чужую дочь. Найденную. И… и отнятую… Сказала, что прошлое найдет мою не кровную но родную…

Она разрыдалась, прикрыв лицо руками. Ее плечи тряслись.

— Я так боялась тебя потерять, Агата… Когда искать тебя начали… я все сбережения отдала, чтобы тебя скрыть…

Мне было ее так жаль, что казалось, сейчас сердце просто разорвется на куски. Вся ее жизнь, ее материнство, ее любовь ко мне — все было построено на страхе. На страхе потерять счастье. Она не была похитителем. Она была такой же жертвой судьбы, как и я.

Я хотела что-то сказать, обнять ее, но слова застряли в горле, сдавленные комом жалости и боли.

И тогда заговорил Агастус. Его голос прозвучал тихо, почти нежно, с искренностью, которой я от него никак не ожидала.

— Благодаря тому, что вы скрыли Майю, она осталась жива. Спасибо вам за это.

Эти простые слова подействовали на маму сильнее любых утешений. Она медленно опустила руки, ее заплаканное, растерянное лицо было обращено к моему брату.

Она смотрела на него, видя неожиданного союзника, человека, который понимал. Она тяжело и рвано вздохнула, пытаясь унять дрожь, и кивнула ему. Коротко, с трудом.

В этом кивке было признание. Признание ее вины и его благодарности. И в разорванном на части мире, в этой тесной кухне, пахнущей чаем и слезами, на мгновение повисло хрупкое, невысказанное перемирие.

А на моем колене по-прежнему лежала его рука — тяжелая, горячая, напоминание о другой правде, другой боли и другой связи, разорвать которую было выше моих сил.

***

Совет собирали в кратчайший срок. А именно — неделя на полные сборы всех членов совета с множества городов. Борзов просил меня с братом переехать в его квартиру под предлогом охраны, но я отказалась. Агастус, посмотрев на меня, тоже.