Я растопчу ваш светский рай (СИ) - Карамель Натали - Страница 17

Агетта. Истинный противник. Хищница. Её вопросы — не разговор, а зондирование, поиск трещин в моей маске. Она сокращает дистанцию с Виралием — между ними не просто знакомство. Старая связь? Компромат? Неважно. Важно, что она имеет над ним власть. Она видит во мне угрозу своему влиянию. Вывод: ключевой тактический враг. Опасна, умна. Но её ахиллесова пята — шаблонность. Она ждёт истерики или лести. Получит ледяную сталь».

— Я лишь следую советам врачей, графиня, — ответила Илания, позволяя голосу звучать слабее. — Покой и свежий воздух.

— Покой? — Агетта фальшиво рассмеялась. — Милая, в твои годы покой — это смерть для красоты. Нужны... впечатления.

Её взгляд скользнул к Виралию, и между ними пробежала мгновенная, едва уловимая искра.

Разговор тек по привычным светским руслам — сплетни, фальшивые соболезнования о чьих-то убытках, намёки на новые назначения при дворе. Илания молчала в основном, позволяя мужчинам вести беседу. Она наблюдала. Каждое движение, каждая интонация ложилась на карту её сознания, как данные разведки.

Звон фарфора превращался в звук оружия, перебираемого перед боем. Улыбки — в условные сигналы. Весь изящный зал с его позолотой и свечами раскладывался в сознании на схему: укрытия, угрозы, потенциальные точки давления.

Когда подали десерт, Алфон с заметным облегчением предложил Виралию перейти в кабинет «для сигар и мужской беседы». Виралий кивнул, бросив на Иланию взгляд-приказ:

«Сиди смирно. Не позорь меня».

Они ушли, оставив в зале тяжёлое женское молчание.

Агетта отхлебнула кофе, поставила фарфоровую чашку с лёгким стуком. Её глаза, маленькие и блестящие, как бусинки, впились в Иланию.

— Ну, теперь можем поговорить по-девичьи, — начала она, и в её голосе зазвучала сладкая отрава. — Признавайся, моя птичка. Ты последовала моему совету?

«Вдох. Пауза. Выдох».

Сердце колотилось, но диафрагма оставалась под контролем.

— Какому совету, графиня?

— Ну, брось притворяться! — Агетта откинулась на спинку стула, её губы растянулись в улыбку без тепла. — Про любовника. Я же говорила: если муж холоден, нужно найти того, кто согреет. Или... — она прищурилась, — это не любовник? Лекарство новое? Или что-то другое?

Последние слова были произнесены с лёгким шипением. Агетте не нравились изменения. Она чувствовала угрозу — не физическую, а социальную. Её игрушка, безропотная кукла, вдруг начала проявлять признаки воли. Игрушки с волей имеют обыкновение выходить из-под контроля. А ещё — перестают быть удобным фоном для чужих интриг.

«Вдох. Пауза. Выдох».

Илания позволила паузе затянуться. Она встретила взгляд Агетты — не робко, а тихо, оценивающе. Точно так же, как оценивала слабые места в броне противника на арене.

— Я просто устала болеть, графиня, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала новая нота — не сила, но и не слабость. Твёрдость. Как удар тонкого стального прута по шёлку. — Устала до самого дна души.

Агетта замерла. Её улыбка сползла. Она ждала слёз, оправданий, лепета. Но не этого. Не этой тихой, безэмоциональной констатации. Это было... неприлично. Не по правилам.

— Ну, — фыркнула она, отводя взгляд первой. — Болезни — участь слабых. Сильные не позволяют хворям себя одолеть.

Ирония висела в воздухе густым туманом. Сильная Агетта, с её лишним весом, любовниками и винными пятнами на совести. Слабая Илания, поднимающаяся с холодного паркета по ночам, чтобы заново научиться дышать.

— Вы совершенно правы, — согласилась Илания, и это было самым страшным ответом. Потому что в нём не было покорности. В нём было понимание.

Разговор умер естественной смертью. Агетта завела речь о новой поставке кружев из-за границы, но её пыл угас. Она чувствовала себя обворованной — у неё отняли привычное удовольствие от унижения. Когда вернулись мужчины, от Алфона пахло бренди, от Виралия — самодовольством.

Проводив гостей, Виралий бросил на неё довольный взгляд.

— Неплохо. В следующий раз можешь быть чуть оживлённей. Но в целом — приемлемо.

Он даже не понял, что только что предоставил противнику карту своих укреплений. Его «фарфоровая куколка» вернулась с поля боя закалённой и нагруженной трофеями — именами, слабостями, тайнами. Первая ее вылазка в светский рай завершилась. Теперь можно было готовить настоящее наступление.

Алфон и Агетта Коньякины

Глава 16. Язык цветов и слухов

Ночь снова стала временем притирки духа к телу. Илания стояла в центре комнаты, отрабатывая медленные движения – не тренировку уже, а скорее медитацию в движении, попытку сшить воедино волю и плоть. Каждое вращение запястья, каждый перенос веса с ноги на ногу был осознанным.

Именно в этой тишине, где слышен собственный пульс в ушах, шаги в коридоре прозвучали как выстрел.

Те же самые. Плотные, упругие, лишённые суеты. Они приближались с той же методичностью, что и прошлой ночью. Илания замерла, превратившись в тень у стены, продолжая дышать ровно и бесшумно.

Шаги остановились у её двери. Наступила пауза – не две, не три, а целых пять секунд полной тишины. Это было уже не случайное любопытство. Это была проверка. Затем – лёгкий скрежет, будто кто-то прислонился плечом к косяку, оценивая прочность. И шаги удалились.

Утром, когда Латия принесла завтрак, Илания не стала делать вид, что всё как обычно. Она сидела, глядя в окно, и прежде чем служанка успела что-то сказать, произнесла ровным, спокойным голосом:

— Кто-то ходит по ночам. Останавливается у моей двери и слушает.

Ложка в руке Латии звякнула о край подноса. Её лицо побледнело, в глазах вспыхнула мгновенная, дикая тревога.

— Что? Кто? Ты… ты уверена, дитя? Может, тебе приснилось? Или…

— Я не сплю по ночам, Латия. Я слушаю, — перебила её Илания, поворачивая к ней лицо. В её голубых глазах не было истерики, только холодная констатация факта. — Шаги мужские. Тяжёлые, но не грузные. Это не Виралий. Он не умеет ходить так тихо и ровно. Это профессионал.

Латия замерла, её взгляд метнулся к двери, затем обратно к Илании. Тревога в её глазах начала медленно сменяться осознанием, а затем – досадой на саму себя.

— Алесий… — выдохнула она, подняв ложку. — Дура я старая, совсем из ума выжила от страха. Конечно, Алесий.

Илания кивнула. Память тела подсказала: высокий, молчаливый стражник. Бывший сержант её отца, человек, который слова тратил экономнее, чем порох. Единственный, кто последовал за ней в этот дом после свадьбы не за платой, а по какой-то своей, солдатской упрямой чести, что заставляла его когда-то дать слово её отцу на смертном одре: «Присмотрю». И он присматривал. Даже когда смотреть было невыносимо.

— Он делает ночные обходы. Всегда делал. После всего, что случилось… стал уделять этому крылу больше внимания, — тихо добавила Латия, и в её голосе прозвучала невысказанная благодарность.

«Хорошо, — мысленно отметила Ирина. — Значит, на этой стороне есть свой профессионал». Внешне она лишь вздохнула, играя роль.

— Просто нервы. Извини, что напугала.

— Не извиняйся, — резко ответила Латия. В её голосе зазвучала твёрдость. — Ты правильно сделала, что сказала. Всегда говори. Обо всём.

В этом «обо всём» был новый, договорной оттенок. Латия больше не просто защищала. Она принимала информацию к сведению. Они становились штабом.

После завтрака Илания не отпустила Латию. Она подошла к окну, спиной к комнате, и заговорила тихо, но так чётко, что каждое слово падало, как монета на камень.

— Мне нужна твоя помощь, Латия. Не как служанки. Как союзника.

За её спиной воцарилась тишина, а затем раздался лёгкий шорох платья. Илания обернулась. Латия стояла посреди комнаты не сгорбившись, а выпрямившись во весь свой небольшой рост. Руки сложены перед собой, подбородок приподнят. В её позе не было рабской покорности — в ней читалась собранность солдата, ожидающего приказа. Маленький, седовласый воевода.