Гадина (СИ) - Номен Квинтус - Страница 3

Вот за что я уважаю американцев, так это за их систему страхования: случился случай — и они сразу страховку выплачивают, а потом уже начинают разбираться, что там и как. Но в моем случае им просто было «некуда платить», а так как я действительно стала мировой знаменитостью (в советском посольстве в Гаване для газет, в которых мое «чудесное спасение» было отмечено, отдельную комнатушку отвели), то не заплатить было бы нанести серьезный имиджевый ущерб страховой компании. А вопрос «сколько» тоже внезапно вышел на первое место…

Алехандро для нас приобрел так называемый «семейный билет», в котором в том числе и страховой сбор «суммировался». Но страховая компания все документы оформляла на компе, на «Сперри Юниваке» — и в программе на каждого, подлежащего страхованию, выделялось для имени всего три поля. А уже по аргентинским законам авиакомпании были обязаны у себя в документах указывать полное имя страхуемого пассажира. Замечательно, вот только Алехандро в пылу задумчивой мечтательности успел мне дать сорок шесть имен! Я и в этом билете (и в страховом полисе) была записана в шестнадцати отдельных записях, за каждую из которых он честно заплатил по три американских доллара и по двадцать пять одноименных центов. А за каждую такую запись мне — по условиям страховки — должны были выплатить по двести тысяч точно таких же американских! И это не считая выплат за родителей, за багаж… кстати, за мой мне страховка не полагалась: он в самолет упавший не влез и его другим рейсом отравили, так что багаж мой меня уже в Москве ждал.

Самое смешное, что янки с радостью бы мне положенные миллионы выплатили, но они не знали, куда их перевести. В посольстве мне настойчиво предлагали их отправить в фонд помощи каким-нибудь голодающим африканским, но я поступила проще и договорилась со страховой компанией, что все деньги они передадут моей бабуле. Не русской, а аргентинской, то есть матери Алехандро. Формально она была все же «претендентом второй очереди», но я-то пока еще была несовершеннолетняя…

С бабулей Фиделией у меня отношения были странные. Она знала, что я — не ее внучка, но в результате мне от нее всякой заботы на голову свалилось столько, что лишь удивляться оставалось, как я эту несчастную голову вообще держать могу. По ее настоянию я обучилась в какой-то «очень элитной» частной школе (элитность которой, правда, заключалась в том, что там у школьников родители были «из знати», а просто богатеям своих детей туда направить было невозможно), а затем еще и Центральную консерваторию Буэнос-Айреса закончила. Вообще-то «Conservatorio Central de Música de Buenos Aires» была тоже небольшой частной конторой, в которой как раз бабуля Фиделия и руководила: она сама консерваторию закончила, причем «настоящую», в Филадельфии, и считала себя практически звездой мировой величины: ведь она, кроме должности директора этой шарашки еще и «консерваторским» симфоническим оркестром руководила, так как по профессии она как раз считалась дирижером. А я получила от нее диплом хормейстера: на эту специальность «консерватория» людей вообще один год готовила. Просто бабуля искренне считала, что к музыке у меня таланта нет, а при нужде руководить сельским любительским хором я смогу и с голоду не помру.

В СССР я уже успела побывать, два года назад, когда мне шестнадцать исполнилось. Там я получила уже нормальный советский паспорт (забавную маленькую грязно-зеленую книжечку) и тогда же прописалась в квартире у бабушки Натальи. А теперь я летела в СССР уже «насовсем»: бабуля Фиделия искренне считала, что с дипломом ее «консерватории» я смогу поступить в Гнесинку и музыке все же научиться, ведь голос у меня вроде был неплохой — но теперь у меня были другие планы.

Прежде всего, я просто хотела вернуться домой, а там уже «по месту осмотреться» и заняться любимым делом. Правда, я пока еще не знала, каким оно будет — но времени на узнавания мне точно хватит: так как по закону если в катастрофе погибло несколько родственников, то сумма страховых выплат за каждого еще и увеличивается. И теперь у меня в Аргентине было чуть больше пяти миллионов вечнозеленых — это не считая того, что раньше в нашей семье набралось. К тому же я же была девочкой, в армию меня не заберут — да и с документами мне повезло, они все оказались целыми, так что ближайшее будущее выглядело… терпимо. И интересно: ведь у меня в СССР уже было все необходимое для комфортной жизни. В посольстве подтвердили мои права на квартиру, в которой я была прописана (бабушка Наталья эту кооперативную квартиру именно мне в наследство и отписала), деньги… с ними вообще никаких проблем не намечалось. И даже автомобиль там у меня был: дедова «Победа», но вроде бы в более чем приличном состоянии. Впрочем, если и в неприличном, нестрашно: в посольстве мне сказали, что за доллары я могу себе «Волгу» купить даже из аэропорта не выходя. Просто потому, что уже садясь в Гаване на Ил-62, я была уже девушкой совершеннолетней: мне как раз в этот день восемнадцать и стукнуло.

А из аэропорта в Москве я уехала на мидовской машине: все же мама была из их ведомства и там решили обо мне еще немного позаботиться. Позаботились, отвезли меня в небольшой подмосковный городок, даже помогли вещи в квартиру занести. Но их забота на этом и закончилась: паспорт мой «экзотический» мидовцы забрали, больше я к их конторе никак не относилась — и осталась я одна. И подумала о том, что чучелка меня точно не обманула: я совершенно спокойно, как к делу совершенно нормальному и даже привычному, отнеслась к тому, что из России второй четверти века двадцать первого я попала в СССР тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. А если она и насчет «трех желаний» не наврала…

С одним она точно не наврала: я действительно «помнила все». То есть память работала очень избирательно: я мгновенно вспоминала что угодно, что когда-либо в прежней жизни (в двух прежних жизнях) видела или слышала, причем в мельчайших деталях — но если хотела эти детали вспомнить. То есть могла просто текст книги побуквенно воспроизвести, а могла — если блажь такая в голову придет — визуально вспомнить каждую страницу со всеми дефектами бумаги и рисунками на полях. Могла мысленно «пересмотреть» любой фильм, а при желании вспомнить, как и где я его смотрела, включая перерывы на рекламу и даже мои попытки срочно звук приглушить. В общем, тут чучелка все по уму сделала, а если о все остальное она так же исполнила…

Но чтобы мне всем этим воспользоваться, мне требовалось как-то в СССР «социализироваться», а для этого нужно было устроиться на работу. Но кем сейчас восемнадцатилетняя девчонка может работать пойти? Монтажницей на радиозавод? Уборщицей в магазин? Но я вспомнила рассказы мамы — не секретаря советского посольства в Аргентине, а простой школьной учительницы — и придумала себе работенку поинтереснее. Права, когда я пошла на эту работу устраиваться, там на мои документы посмотрели с огромным подозрением, но все же «работе с бюрократами» я давно уже неплохо обучилась. Так что на недоуменный вопрос кадровика ответила совершенно честно:

— Да, у меня фамилия аргентинская, и отказываться от нее было бы предательством по отношению к вырастившему меня недавно погибшему отцу. А если вам просто нужно разрешение от Андрея Андреевича Громыко, то я его вам завтра же и принесу: моя мама была первым секретарем нашего посольства там.

На этом все вопросы ко мне тут же и закончились, а оставшийся до начала работы месяц я занималась делами совсем уж «личными». Очень «несоветскими» делами, но мне так было нужно — и я сумела выкупить еще две соседние квартиры, так что теперь в моем распоряжении был «целый этаж». В одном подъезде этого старого дома, но его мне уж точно на задуманное хватит. Если, конечно, мне бабуля Фиделия немного поможет — но она ведь всегда так яростно обо мне заботилась…

И первого сентября одна тысяча шестьдесят пятого года я вошла в класс, где сидели пятиклашки. Вся из себя красивая вошла, а когда дети, поприветствовавшие меня вставанием, сели, я широко улыбнулась и представилась: