Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль! (СИ) - Барских Оксана - Страница 3

Я хватаю ртом воздух, но никак не могу наполнить им легкие.

Рома что-то кричит, его лицо искажено напряжением, как-то некрасиво перекошено, и это последнее, что я вижу. Заваливаюсь на спину, слышу стук, затем щелчок, и плечо простреливает резкой болью.

Рома всегда обладал жестким характером и имел стержень, что меня в нем всегда восхищало. В отличие от него, я была слишком мягкой, полной его противоположностью, но это и делало нас идеальной парой.

Там, где нужно было надавить и добиться справедливости, на первый план выходил Роман.

Мне же удавалось его сдерживать, когда он перегибал палку. Я выступала буфером между ним и детьми, старалась сгладить острые углы, если он вел себя жестоко.

Но я никогда не думала, что с его бессердечностью и беспощадностью мне придется столкнуться лицом к лицу. Испытать на себе его грубость, превратиться в одного из противников, которых он никогда не жалел. Переступал через них и топтал напоследок, чтобы в спину ему не летели проклятия и плевки.

— У вас была паническая атака, давление сто двадцать на семьдесят, пульс восемьдесят пять, уровень кислорода в норме, — доносится до меня голос дежурного врача. — Выпишу вам бета-блокаторы и езжайте домой, у нас койко-мест нет.

Женщине на вид лет сорок, моложавая, но с каким-то неприятно-острым взглядом. Чем-то она напоминает меня в молодости — такие же черные волосы, типаж лица и фигуры.

Отличия незначительны, и только глаза выдают, что характер у нас разный. Я спокойная и мягкая, а она — пробивная и жесткая. Такой и я когда-то хотела стать, мечтая еще в школе, что стану успешной и деловой женщиной, которая никогда ни от кого не будет зависеть.

Но вот она я.

Мне пятьдесят.

Моя галерея держится на плаву только из-за денег мужа, а сам он держит меня за дурочку.

— Что с моим плечом?

Голос после пробуждения хрипит, голова гудит, но больше всего меня беспокоит, что я не могу нормально двинуть рукой.

— Вывиха у вас нет, скорее всего, растяжение связок плечевого сустава, — равнодушно отвечает… я прищуриваюсь… Ирина Федоровна Малявина, заведующая терапевтическим отделением.

— А с головой? У меня кровь!

Второй рукой я включаю фронтальную камеру на смартфоне и с ужасом смотрю на свое отражение. На правом виске запеклась кровь, бровь рассечена, лицо выглядит отекшим. На здоровую я мало похожа.

— Дома сделаете перевязку, — уже раздраженнее говорит Ирина и дергает губой. — Если будет беспокоить головная боль и тошнота, обращайтесь в районную поликлинику, где прописаны.

— Я никуда не пойду, пока мне не обработают ссадины и не осмотрит травматолог!

Голос звенит от напряжения, боль в висках становится стреляющей, а лицо заведующей расплывается, но я не отступаю.

Рядом никого, кроме этой противной докторши, нет. Ни мужа, ни детей, словно я сирота с вокзала. Так она ко мне и относится, будто за меня некому заступиться.

— Послушайте, женщина, моя смена закончилась час назад. Меня дома ждет несовершеннолетний ребенок и остывший ужин. Мне еще отчет из-за вас писать, — цедит она сквозь зубы, будто я ей испортила всю жизнь. — Вашей жизни ничего не угрожает, поэтому не вижу причин…

— Я требую главного врача! Я буду жаловаться на ваше вопиющее хамское поведение!

Она морщится, косится на дверь и сжимает зубы. Кивает, так как ей некуда деваться, и отправляет меня в процедурный кабинет к медсестре.

Телефон молчит. Ни одного звонка или сообщения от детей или мужа, а я даже не знаю, как сюда попала.

Малявина не отвечает на мои вопросы, сразу ретируется, и мы с медсестрой в процедурной остаемся одни.

Хочется реветь от обиды, что я сижу здесь одна, никому не нужная и старая. Никому нет дела, умру я или выживу. Хоть бы одна живая душа поинтересовалась, где я и всё ли со мной в порядке.

— Вы не обращайте внимания на Ирину Федоровну. Она обычно так себя не ведет, а сегодня с утра без настроения. Женщина она неплохая, да только с мужчинами не везет. Есть у нее один, да только женат, ребеночка ей сделал пятнадцать лет назад, а признавать отказывается. Бедная женщина, ее только пожалеть можно.

Пожилая медсестра цокает, а вот я напрягаюсь.

Ирина… Пятнадцать лет… Сын… Женатый мужчина…

Совпадение?

— А вы не знаете, кто меня сюда привез?

— Муж ваш, кто же еще. Он наверняка сейчас в кабинете у заведующей, лютует, что она так с вами грубо. Вы подождите его за дверью, Ирина Федоровна его долго держать не станет, выпишет вам рецепт и отпустит.

— А где я могу найти вашу заведующую?

— На втором этаже, шестой кабинет справа.

Обезболивающие еще не начали действовать, голова болит, но мне жизненно необходимо попасть в кабинет к этой Малявиной. И плевать на осмотр травматологом.

Сердце колотится, ладони потеют, а я никак не могу вспомнить лицо на аве любовницы Ромы.

В это время суток в больнице нет людей, даже охранник посапывает на стульчике, не замечая, как я прохожу мимо него к нужному кабинету. Дверь приоткрыта, и я медленно касаюсь ее, ощущая, как в ушах барабанит пульс.

Мне страшно увидеть мужа и эту Ирину вместе. Я всё еще надеюсь, что они не знакомы, и это просто совпадение, но иначе объяснить грубость врача не могу.

— Зачем ты притащил ее ко мне? — слышу я вдруг раздраженный голос Ирины.

— Твоя больница ближе всего к ресторану. Не скорую же мне было вызывать. А ты человек свой, болтать и фиксировать прием в базе не станешь. А кому надо, рот если что заткнешь.

Выходит, Рома так сильно не хотел огласки, что пренебрег моим здоровьем. Не вызвал скорую, а сам отвез меня в больницу, где ко мне относятся не лучше, чем к скоту.

— Не боишься, что твоя узнает, к кому ты ее привез?

Жесткость из голоса Ирины пропадает, уступая место насмешливой иронии. Она из тех, кто за словом в карман не полезет.

— Рот закрой! Тебя это не касается. Моя семья неприкосновенна, Ирка, — грубо пресекает ее расспросы Рома.

Она молчит, но я отсюда чувствую ее чисто женскую обиду. Не решаюсь приоткрыть дверь пошире, так что их не вижу, но мне и слуха хватает, чтобы убедиться, что эти двое связаны.

Любящая женщина во мне всё еще лелеет надежду, что это не та Ира, которая родила Роме ребенка и грела постель все эти пятнадцать лет, но нельзя бесконечно закрывать глаза на очевидное.

— Как долго моей будут делать перевязку?

— Полчасика у нас будет.

У меня перехватывает дыхание, я неверяще качаю головой, но Рома безжалостно ломает мою веру в то, что он не грязное похотливое животное, зацикленное на одном половом сношении.

— Тогда снимай трусы и ложись на стол. Мне надо снять напряжение.

— Обручальное кольцо сними, Верхоланцев, — звенит от напряжения голос Ирины. — Я тебе не жена, которая стерпит любое унижение. Мы с тобой договорились, когда ты со мной, то ты только мой. Ни жены, ни детей. Только ты и я.

— Язык свой ядовитый прикуси. С подчиненными будешь в приказном тоне разговаривать! — рычит Рома.

Раздается небрежный звон скинутого обручального кольца.

— Тебе же нравится, Ромаш, когда рядом женщина дерзкая, с характером. Не ври мне, что хочешь под собой молчаливую тихоню без амбиций. Я даю тебе то, что не может дать жена и…

— Рот закрой, дрянь!

Звучит хлесткая пощечина по лицу. Следом шлепок явно по ягодицам, но Ирина гортанно стонет. Ей нравится, как Рома с ней жесток. Она наслаждается его животной агрессией и сама подзуживает, нарываясь. Я зажмуриваюсь и прикрываю рот рукой, сдерживая истеричный смешок. Мне не до смеха, плохо до разрыва грудной клетки, но я не могу разреветься вслух. Не готова снова столкнуться лицом к лицу с мужем. Боюсь увидеть в его глазах издевательскую насмешку, а в глазах Ирины торжество.

Я слишком слаба, чтобы пережить новое унижение. Но и уйти не могу, с болезненными вдохами вслушиваясь в стоны Ирины и рыки мужа.