Нерон - Иггульден Конн - Страница 8

– Да тут, как посмотрю, самое настоящее поле боя, – возвысив голос, сказал он. – Ты, надеюсь, одержала победу.

Затем он кивнул сестре жены и поприветствовал ее самым сдержанным образом, то есть просто назвал по имени:

– Друзилла.

– Барбо, – сказала она в ответ.

Но Гней уже забыл о ее существовании.

– Ну? Кто? Мальчик или девочка?

– Сын, – объявила Агриппина.

Гней просиял:

– Это хорошо. Научу его охотиться и драться. Я еще достаточно молод… Хотя, конечно, ты могла бы подарить нам с сыном побольше времени. О боги, он уже пристроился к твоей груди! Вижу, ему нравится. Только гляньте на него! Весь в отца. Молодец. И ты молодец. Не то чтоб я был против девочки, просто женщины… они вроде как не чистокровные, понимаешь? Ну, ты прекрасно понимаешь, о чем я! Они – другие. И не смотри на меня так, Агри! Я знаю, у вас свои пути и способы достижения целей – всякие там разговоры, целебные травы… но вы не можете сравниться с мужчинами. Зато вы рожаете мальчиков, а это достойное предназначение. Но мы, мужчины, мы – мыслители, мы ведем войны и строим города!

Тут Гней заметил, что все три женщины как-то недобро на него смотрят, и добавил:

– Боги, Агриппина, прими уже похвалу! Я лишь хочу сказать, что раньше ты не была настоящей женщиной. Как и Друзилла.

Сестры накинулись на Гнея с руганью, но он только поднял руки, как будто сдавался. Никакие резкие слова не могли испортить его прекрасное настроение.

– Хорошо-хорошо! Вы обе наверняка устали. Агриппина, ты поспи, а я пойду, не буду тебе мешать.

Друзилла начала что-то язвительно отвечать, но Агриппина ее перебила:

– А что Сеян? Почему ты вернулся?

Гней рассмеялся и покачал головой, словно не мог поверить в случившееся чудо.

– Сеян? Он мертв. Задушили и сбросили с Гемониевой лестницы. Я был там, Агри, своими глазами все видел. И ваш брат тоже там был.

– Что? О чем ты?

– Тиберий вернулся. Похоже, он решил, что Сеян занят именно тем, о чем я тебе говорил. В общем, он положил этому конец. Вот уж не думал, что наступит день, когда я снова увижу старого волка в Риме. И Сеян, как я понимаю, тоже. Это стоило ему жизни, но думается… это означает, что обвинения против меня разлетелись, как семена по ветру. Я все-таки какое-то время буду держаться подальше от города, дам Тиберию освоиться. Хотя выглядит он неважно, то есть неважно – это еще мягко сказано. Когда толпа набросилась на Сеяна и принялась истязать его тело, Тиберий наверху кашлял в какую-то тряпицу. Что? Нет, Сеян был уже мертв. Ты бы видела ручищи того солдата, Агри, это же настоящие лопаты. Он сомкнул их на шее Сеяна наподобие железного ворота, так что поверь – тот умер еще на террасе.

Агриппина видела, что муж погружается в пучину одного из своих неконтролируемых приступов. Такие приступы порой накатывали на Гнея, и, когда целиком подчиняли себе, слова лились из него непрерывным потоком, он терял сон, то есть буквально сутками не смыкал глаз. Заканчивалось все сокрушительным поражением: страданием и буйством или же чувством стыда и неспособностью встать с постели. Агриппина не могла бы сказать, какая из двух сторон этого кризиса ей не нравилась больше. И то и другое изматывало, и весь мир в такие моменты вращался исключительно вокруг Гнея. Если предназначением его матери было рождение настоящего мужчины, то справилась она с этой задачей не очень хорошо.

– А что мой брат? – слабым голосом спросила Агриппина.

У нее едва хватало сил держать глаза открытыми, но Гней, казалось, совершенно этого не замечал.

– Калигула?

– Не называй его так, у мальчика есть имя.

– Хорошо. Гай. Как я уже сказал, он был там, стоял рядом с императором, как его любимый катамит[6]. – Гней небрежно пожал плечами. – С виду слишком уж худой, но в остальном вроде как в полном порядке. Я был далековато и не мог с ним переговорить, а когда увидел, какая участь выпала Сеяну, решил, что лучше тихо и быстро убраться из города. Так я вернулся домой и наконец-то обрел сына. Говорю тебе – боги благоволили нам прошлой ночью! А теперь я открою амфору хорошего вина и посвящу этот день себе. Заодно подумаю о том, как назвать сына.

Агриппина предприняла слабую попытку предложить свой вариант:

– Я надеялась… Имя моего брата…

Но Гней ее не слышал.

– Назову его в честь моего отца! Луций Домиций Агенобарб. Решено. Некоторые тратят на это дни, а то и недели, обращаются к этим вашим чужеземным астрологам, вываливают им за советы целые состояния. Это все не по мне. Луций – хорошее имя.

Гней с довольным видом огляделся по сторонам и снова обратил внимание на хаос в родильной комнате.

– А ты… Тебе здесь достойно прислуживают, Агри? – спросил он. – Ты ни в чем не нуждаешься? У мальчика есть кормилица?

– Я сама буду его кормить.

Гней посмотрел на набухшие от молока груди жены, задержал взгляд на чмокающем сыне.

– Ладно… Рабы старательно за тобой ухаживают? Друзилла не мешает?

– Просто уходи, Гней. Со мной все будет хорошо.

Глаза Агриппины медленно закрылись, ребенок продолжал сосать грудь, а Гней, улыбаясь, вышел из комнаты. Его улыбка стала шире, когда он подумал о тех приятелях, с кем ему предстояло увидеться. Все считали, что с ним покончено. Он и сам так думал. Но судьба распорядилась иначе: он вернулся, у него теперь есть наследник, а его враг уже превратился в груду пепла на погребальном костре. Что бы ни случилось в дальнейшем, этот день, без сомнений, был прекрасным.

Тиберий приподнялся на кровати. Раб добавил еще несколько валиков под подушку, чтобы господин мог сидеть прямо. На Капри император привык спать в кресле. Когда он лежал на спине, кашель усиливался, в легких булькала жидкость, дыхание затруднялось. Оглядевшись, Тиберий пожалел, что не взял то кресло с собой в Рим.

Он уже был готов покинуть сей мир, но Сеян своими маневрами пробудил к жизни старого зверя. Тиберий улыбнулся. Возможно, ему следовало поблагодарить за это судьбу.

Императорские покои недавно обновили. На стенах появились окаймленные красным и кремовым орнаментом фрески с изображением речных берегов, из-за чего создавалось впечатление, будто это не стены, а окна, и комнаты казались просторней. Да, по всему выходило, что у Сеяна был неплохой вкус.

Снаружи донесся четкий топот марширующих солдат. Тиберий нахмурился, припомнив, что не призвал преторианцев. Тот, кого он назначил ими командовать, никогда не служил в элитном, отвечающем за безопасность императора легионе, то есть Сеян никоим образом не мог подкупить его. Но, с другой стороны, это означало, что он был профаном и мог в любой момент, сам того не желая, нарушить установленные во дворце порядки. Он уже успел совершить серьезную ошибку, побеспокоив императора в присутствии врачей.

Тиберий решил: если новый префект еще раз явится к нему с каким-нибудь пустячным делом, он отправит его обратно к вигилам. Городу всегда нужны борцы с огнем и стражи порядка.

Император, хоть и отсутствовал в Риме более десяти лет, все еще чувствовал ритм города, как пульсацию собственного сердца, – и, может, даже лучше теперь, когда его сердце билось чаще и не так уверенно, как прежде.

Чтобы это осознать, Тиберию было достаточно взглянуть на то, как молодой постельничий раб, откинув покрывала, помог ему спустить ноги с кровати и начал проворно застегивать сандалии на лилового оттенка ступнях. Он с грустью отметил про себя, какими вялыми с годами стали его мышцы. Не хотелось в это верить, но ноги были тощими и бледными, а ведь когда-то они были сильными и загорелыми. Но было это целую жизнь назад, во времена правления Августа, когда мир был проще и чище.

Одно радовало – кишечник не беспокоил. Тиберий уже много лет, хоть и промывал регулярно кишки теплым оливковым маслом, страдал от запоров. А вот сегодня взмахом руки отказался от процедуры. Позже наверняка придется за это поплатиться, но ничего не поделаешь.